Известно же, советским гражданам запрещено общаться с военнопленными, дружить с ними. А уж любовные отношения — ого! За это могут наказать как изменника Родины, вредителя коммунистического государства рабочих и крестьян. На что решаются Нина и другие женщины! И я вспоминаю о девушках возле фонтана в Киеве, которые совали нам еду, когда наша колонна проходила мимо. И о Лидии, штукатуре на стройке, с которой мы тайно встречались в обеденный перерыв. Что же это за общество, где так относятся к людям? Впрочем, если вспомнить время в конце войны, то у нас в Германии было не лучше. Евреи считались врагами германского рейха, запрещались смешанные браки, а для людей, которые считали иначе, жизнь стала опасной. И наказания были такие же жестокие, как здесь. Я-то думал, что социализм и коммунизм будут счастьем для человечества!
Я был так занят своими мыслями, что мог и не заметить, как дверь диспетчерской открылась и те трое мужчин и женщина вышли оттуда, и Миша с ними. Они что-то обсуждают и направляются к подъехавшей автомашине. Миша попрощался с ними и вернулся в помещение. Значит, надо подождать, пока опасность минует. Слава Богу, через несколько минут Миша выходит и направляется к другому зданию электростанции. А я, подождав еще немного, иду к девушкам. Входить можно спокойно, я ведь знаю, что никого постороннего там нет. А Нина бросается меня обнимать и торопливо объясняет, что весь этот визит никакого отношения к нам и к нашему роману не имеет. Они приходили совсем по другому делу: электростанцию, и прежде всего энергодиспетчерскую, будут модернизировать, потому что все чаще происходят аварийные отключения, а это плохо отражается на работе цехов.
Словно камень свалился у меня с сердца, да какой там камень — целая гора! Что это я такое себе навыдумывал? Нина хочет, чтобы я хоть немного побыл здесь, но я ее убедил — лучше мне теперь исчезнуть. Явится сюда еще кто-нибудь, да мало ли что. Только нам обоим не хватает сейчас попасться!
Нежные объятия, Нина гладит мое лицо. «Ах, как я рада, что они приходили не из-за нас!» — бормочет она между двумя поцелуями и отпускает меня. «До послезавтра!» — повторяет Нина мне вслед.
Медленно оправляюсь от пережитого возбуждения и страха, что нас разоблачат. А не легче было бы без любви с Ниной? Сразу же гоню эту глупую мысль — ведь это же яркий луч света в потемках плена. Нет, нет, не хочу потерять его, несмотря на все страхи, все опасности. Ну да, я еще очень молод, но мои нервы должны это выдержать!
И я заранее радуюсь нашему «послезавтра».
Как я общался с педерастом
Из письма родителям.
«Советский Союз, 13.3.49
…Сегодня особенный день: большую группу наших товарищей отпускают домой. Все ликуют. А мы опять давали концерт — с большим успехом. Вот бы пришел кто-нибудь от начальника лагеря и сказал нам, что скоро и нам ехать и что вагоны уже готовят! Но я не строю воздушных замков. Видно, надо еще потерпеть.
А представление нам пришлось повторять трижды, с 14 до 22 часов, чтобы могли посмотреть все смены, и все это время мне пришлось торчать в женском платье. Зато как приятно видеть, что наша игра доставляет товарищам радость, что люди забывают в это время о колючей проволоке вокруг нас!»
Сегодня то самое «послезавтра», а меня — вот несчастье! — назначили в ночную смену. Что-то в силикатном цехе опять не заладилось, а Вальтер, заведующий нашим отделом, считает, что раз у меня хорошие отношения с начальником цеха Петром Ивановичем, то я там справлюсь лучше других. Мне ужасно хотелось отправиться на завод утром, но не удалось — нельзя, чтобы кто-нибудь заподозрил «личные мотивы». Как же мне предупредить Нину? Макс мог бы попросить Людмилу сходить к Нине, но он говорит, что Людмила вот уже несколько дней дома — она больна. Макс утешает меня — может быть, ему самому удастся забежать на минуту к Нине и предупредить ее, что днем меня на заводе не будет. К тому же Макс сомневается, что сумеет сказать это по-русски.
Ну и утром, когда все уже уехали на работу, пошел я на кухню за своим супом и хлебом. Там же уселся на свободную скамью и стал есть. Мог бы уже целый час быть с Ниной, а должен теперь зря сидеть тут. Какой уж тут может быть вкус у супа…
Подсел ко мне Конрад, один из поваров — он, наверное, заметил, что я чем-то недоволен. «Пойдем, — говорит он на своем баварском диалекте, — к нам в комнату. У меня там пара сигарет найдется, посидим, расскажешь, что у тебя за беда». Что ж, так, по крайней мере, быстрей время пройдет. Ну и пошли мы в комнату поваров. Конрад вытащил сигареты, да еще бутылка вина появилась на столе. Это еще что такое — вино с самого утра? И прежде чем я понял толком, что происходит, Конрад оказался у меня за спиной. Обнял меня, пытается поцеловать в губы…