Оба моих товарища из отдела труда страшно удивлены — они такое слышат впервые, и это не укладывается у них в голове. Они у нас недавно, и на прежнем месте ничего подобного у них не было. Начальник лагеря там немцев ненавидел, а от немецких «комендантов» вообще ничего не зависело.
Когда я вернулся в нашу комнату, была полночь. Не только Макс Шик, никто не спал — все хотят узнать, что же случилось на заводе. Все рады услышать, что никто из наших военнопленных не погиб и не пострадал. Даже представить себе трудно, какой это ужас — на людей льется расплавленный металл. Я не знаю, сколько его помещается в ковше, а Вольфганг сказал, что не меньше 10 или 15 тонн. Я только видел, какое пространство там теперь залито железом; удалять его оттуда — на это уйдет не одна неделя.
Рано утром Дмитрий отвез нас на завод, к цеху. В кабинете начальника были два господина из заводоуправления и заместитель Ивана Федоровича — Георгий Амвросиевич. Мы представились, я сказал, что мы были здесь вчера после аварии, но получить указания, что должны теперь делать военнопленные, было не у кого. Георгий Амвросиевич объяснил, что плавка металла в цеху будет понемногу продолжаться и во время расследования причин аварии — мартеновскую печь нельзя «выключить» как радиоприемник. А наша ремонтная бригада должна быть готова принять участие в расчистке цеха от застывшего металла. Для руководства этой работой уже назначен специальный бригадир, он все и организует.
Мы дождались приезда утренней смены пленных, рассказали бригадиру, как распорядился Георгий Амвросиевич, и бригада отправилась на аварийный участок. Руководить там работами по расчистке будет Володя. Кран, с крюка которого сорвался ковш, наверное, исправен — им уже пытаются оттаскивать отдельные глыбы затвердевшего металла. Начали работать газорезчики. А наших ремонтников Володя послал добывать тележки и тачки. Велел искать по всем цехам — работы по ликвидации аварии считаются абсолютно первоочередными.
Мы трое можем теперь заняться своими обычными делами, а Дмитрий пусть возвращается в лагерь. Мы вернемся, как всегда, со сменой, поездом. И еще я надеюсь, что мне теперь удастся повидать Нину — если у нее сегодня тоже утренняя смена.
Только я подошел к энергодиспетчерской и подал условный знак, как дверь распахнулась, и — как всегда, не прошло и минуты, как мы с Ниной уже целуемся в укромном углу за шкафами и клянемся друг другу в любви. А Нелли тем временем запирает дверь — на всякий случай, чтобы не вошел неожиданно кто-нибудь посторонний, — и готовит чай…
Оказывается, на днях они покинут это помещение — здесь будут заменять все электрооборудование — и пока не знают, где будут работать, другого такого помещения на станции нет. Может быть, в заводоуправлении? А как же нам встречаться? «Витенька, мой любимый, — шепчет Нина, — ты ведь говорил, что у тебя пропуск, ты можешь ходить без охраны? А мой домик — совсем недалеко от грузовых ворот, это на другой стороне. Если тебе можно выйти через них, то там уже совсем близко…»
Ну, это пустые мечты. Никого там просто так не пропустят, пленного тем более. Уж лучше выйти через проходную, но ведь оттуда — час ходьбы. А ведь на моей одежде написано, кто я. Нет, это невозможно. И вдруг мне приходит в голову — шофер Дмитрий, вот кто может нам помочь! А пока я рассказываю Нине и Нелли, как ко мне приставал повар (и Нина возмущается, прямо как Макс, вот только не грозится прибить повара), и про аварию с человеческими жертвами в мартеновском цеху.
«Витька! — откликнулась Нина очень серьезным тоном. — Никакой аварии на заводе не было!» Я стал рассказывать, что там случилось и что я видел собственными глазами. «Витька, — строго перебила меня Нина, — запомни, пожалуйста: не было на заводе никаких несчастных случаев. И никогда не будет!»
Нелли заметила мое недоумение и объяснила, что в Советском Союзе «не бывает» таких аварий на производстве. Этого никто не должен видеть, об этом вообще нельзя говорить. А если кто-то о чем-то знает и об этом болтает, то ему живо «разъяснят», что он разносит подлую клевету, распространяемую врагами, чтобы навредить советскому народу… Я, конечно, все понял. Удивительно, почему же нам, военнопленным, всего этого не внушили. Может быть, там думают, что раз пленные не общаются с внешним миром, то и не могут причинить такого рода вреда коммунизму? «Давайте о чем-нибудь повеселее!» — предложила Нина и спросила про фотографию, которую послала мне на день рождения. И я достал карманное зеркальце и показал ей, как прикрепил к нему письмо и фотографию, чтобы они всегда были со мной.