И опять у меня вертятся в голове какие-то странные мысли. Вся эта забота, это прямо-таки личное участие — для какого-то военнопленного? Но это же не нормально, этого просто не может быть. Я же знаю, насколько тяжело должен быть болен пленный, чтобы получить здесь освобождение от работы хотя бы на два-три дня. Когда я лежал в лазарете, мы уже однажды говорили с Максом о Марии Петровне. Верно, когда она со мной говорит, наши взгляды встречаются. Да, она привлекательная женщина с большими темными глазами и вьющимися черными волосами, стянутыми в большой узел. Ей тридцать с лишним, может быть, даже сорок лет. С тех пор как я знаком с Ниной, я больше знаю о любви; если бы Нины не было, то мог бы себе представить, что обнимаю Марию Петровну…
Тут же гоню от себя эту мысль. Она же советский офицер, патриот! Ну, когда она трогает мою спину своими нежными руками, это меня действительно возбуждает, я же не деревянный! Нет, поговорю сегодня обо всем этом еще раз с Максом, он ведь должен лучше меня разбираться в таких вещах! А сейчас пойду за супом.
«Где ты пропадаешь? — встречает меня Макс, когда я возвращаюсь в нашу комнату. — У нас же сегодня репетиция, собирайся!» И мы идем в наш «зал для репетиций», прямо с котелками; там и поедим. Никого, кроме нас, здесь сейчас нет. И я пытаюсь подробно рассказать Максу о том, что происходило у меня час назад с Марией Петровной в больнице.
«Ну, мой мальчик, я ведь тебе уже советовал: лучше не говори Нине про докторшу. По той простой причине, что рано или поздно она тебя соблазнит», — так коротко и ясно оценил мое положение Макс Шик.
«Макс, — возражаю я. — Она же офицер. Она, наверное, вдвое старше меня». — «Ну и что? — спрашивает Макс. — Может быть, ничего и не будет. Может, она играет страсть, а на самом деле — ледышка и недотрога. Но все равно, ты ей нравишься, ничего особенного в этом нет. Ты молодой крепкий парень, недурно выглядишь, да еще и говоришь по-русски. Эх, Вилли, мой мальчик, если бы не плен — представляю себе, сколько девчонок за тобой бегали! А докторша, может быть, боится проявить свои чувства, вот она вместо того и гладит тебя по спинке! И вообще, что там в женщине происходит, это бывает трудно понять; уж поверь моему опыту. Кто знает, сколько мы еще пробудем за колючей проволокой. Вот пойдешь к ней завтра, будет она тебя гладить, вот и замечательно! Наслаждайся! А зайдет у вас дело дальше — наслаждайся и дальше. Только об одном прошу тебя не забывать — никому ни слова! Вокруг нас не только друзья, есть и завистники. Попробуй убеди их, что ты не получаешь двойную порцию…»
Пока Макс философствовал, стали собираться остальные артисты. Заходил и комендант Макс Зоукоп, пошутил: «А для меня не найдется у вас роли?» Хорошая у нас сегодня получилась репетиция! Если так пойдет и дальше, скоро можно будет давать представление.
Так проходит еще несколько дней. Я не езжу на завод, каждый день хожу на перевязку. Мария Петровна затевает со мной разговоры, спрашивает о Германии, о семье. И Макс прав: между нами возникают уже какие-то личные отношения. Да что там возникают — они уже давно возникли, и я чувствую себя немного не в своей тарелке; ловлю себя на том, что уже не с таким нетерпением вспоминаю о Нине и ничего не предпринимаю, чтобы поскорее попасть на завод и встретиться с ней.
А может быть, это просто от ощущения чего-то другого, нового? Я ведь люблю Нину, это моя первая большая любовь. Но ведь и Макс говорил, что еще много красивых девушек встретятся на моем пути, и всякий раз придется спрашивать себя — что, Нина единственная женщина, которой я принадлежу?
НКВД
Мы репетировали из водевиля «Испанская муха». А политрук, когда ему перевели название пьесы, устроил нам форменную головомойку: «Это еще что за безобразие? Ни в коем случае ставить нельзя!» — громыхал он. Сначала никто не понимал, что случилось, но потом его переводчик объяснил, что под этим названием здесь продают средство для повышения мужской потенции. И политрук, конечно, не может допустить такого у нас на сцене. С большим трудом уговорили его, что в нашем представлении ни о чем подобном нет и звука. И спектакль прошел с полным успехом. Еще и потому, что Манфред превратил его в настоящую оперетту, подобрав отовсюду, с бору по сосенке, популярную хорошо известную музыку.
А я провожу все дни в мартеновском цеху, с нашей бригадой ремонтников. Всегда в первой смене, потому что Володя, который командует ликвидацией последствий аварии, считает, что я умею организовать работу как надо. Это, наверное, потому, что я говорю по-русски, значит, добиться от разных начальников того, что нам нужно для работы, мне легче. Сам Володя охотнее работает вместе с ремонтной бригадой пленных. Выяснилось, что в ней немало сварщиков — они нужны, чтобы резать застывший металл, — но, как водится, чего-то все время не хватает. То горелок-резаков, то сварочного аппарата, а то и баллонов с газом, и Володя посылает меня с двумя-тремя товарищами и с грузовой машиной, чтобы «организовать» баллоны.