Фото: Виталий Подвицкий / РИА Новости
Теги: Юрий Лужков , проза
III. „Швейк-2017“
Мрачный монах Мальтус, домостроевец-хлебопёк Стерлигов и собрат Гаргантюа денщик Балоун
Бравый солдат Швейк с дружками из 11-й маршевой роты по-прежнему там, на небесах, в чистилище замаливают грехи. Волей-неволей держат посты. Обходятся «Великопоповецким» безалкогольным.
Пригляд за ними нестрогий. «Права человека» простёрлись ныне и до небесных сфер. Интернет, ноутбуки, Wi-Fi, выход в блогосферу, вышло такое попущение, проникли и в уклад чистилища.
От скуки и праздности Швейк с дружками пристрастились к «мейнстриму». День-деньской азартно спорят о новостях мировой политики, «трендах» и веяниях, плутнях vip-персон на том, белом свете. И предаются воспоминаниям, в каких переделках довелось побывать в австрийских казармах, в походном строю и на бивуаках в галицийских местечках, когда полк гнали в самое пекло, на передовую, где шрапнель и вши… Театр военных действий. Так это величаво называлось в ура-патриотических листовках, которые шли на самокрутки.
«…Кадет Биглер!» – злобно распекал несчастного капитан Cагнер. – Ещё позавчера вы взвешивали у папаши коровью кожу… Вы с таким же правом можете называть себя офицером, как ефрейтор, который в трактире приказывает величать себя «господином старшим писарем!»
Лёгок на помине, важная птица старший полковой писарь Ванек вместе с неразлучными дружками стоит на довольствии в чистилище. За сто с лишним минувших лет Ванек духовно преобразился и продвинулся. На гражданке он тяготел к Партии умеренного прогресса в рамках законности, учреждённой в пражской пивной «Коровник» (читайте Я. Гашека!). А вот в потустороннем мире Ванек переместился на позиции крайнего, воинствующего либертарианства и монетаризма. В духе Августа фон Хайека. Почище Борового и Ахеджаковой…
От прежнего покладистого и простецкого Ванека мало что осталось. Старший писарь заделался блогером, посылает свои заметки и посты на сайт «Эхо Москвы». И досаждает дружкам, зачитывая свои писания вслух. То и дело ему достаётся на орехи от насмешника Швейка, начитанного телеграфиста Ходоунского, которые тоже за словом в карман не лезут. Обратить в свою веру ветеранов 11-й маршевой роты неофиту Ванеку не удаётся. И писарь, впав в грех гордыни, ощущает себя одиноким обитателем башни из слоновой кости…
Жандарм-ефрейтор – стихийный мальтузианец
– В старое время жил такой мрачноватый монах Мальтус, – перевёл разговор на другое Ходоунский, ходячая «Википедия». – Не какой-нибудь злыдень, а пастырь, озабоченный грядущими судьбами года людского. Мальтус первым додумался, что человечеству суждено жить впроголодь. Потому что народонаселение плодится слишком быстро, а земля, пашня когда-то не смогут прокормить такую ораву голодных ртов. Суровое это учение прозвали, не к ночи будь сказано, мальтузианством. Как только не поминали лихом Мальтуса! Весь учёный мир восстал против него. Уверяли публику, что поступь прогресса посрамила страшилки окаянного монаха. Хлебная торговля в мире процветала. Но всё это до поры до времени. К исходу ХХ века шило и вылезло из мешка. Мальтус оказался прав: население планеты возросло вдвое, а пахотной земли больше не стало. Демографический взрыв и голод в бедных странах ударили дуплетом, – закончил свой апокалиптический спич телеграфист Ходоунский.
– Мальтус как в воду глядел, – согласился Швейк.
А Балоун слушал, слушал и высказал своё, заветное:
– …Мельничиха моя делала кнедлики из картофельного теста и прибавляла немного творогу, чтобы было сытнее. Она больше любила кнедлики, посыпанные маком, чем сыром, а я наоборот. За это я однажды надавал ей затрещин. А другой раз я её, бедную, поколотил и всё из-за того, что не хотела мне на ужин индюка зарезать, – хватит, мол, и петушка.
Балоун замолк, потревоженный угрызениями совести.
– Золотое времечко, невозвратное! – поддержал расчувствовавшегося Балоуна Ходоунский. – В наших краях, говорят, ныне простые люди за счастье считают, если перепадёт хотя бы куриная ножка за ужином… Мальтус, братцы, напророчил то время, когда и хлеб станет лакомством.
– «И глад, и мор», предсказано в Писании, – сокрушался набожный Балоун.
А Швейк невозмутимо, попыхивая трубкой, вставил своё слово:
– …И так на свете слишком много народу, – глубокомысленно изрёк ефрейтор, который конвоировал меня в окружное жандармское управление, находившееся в Писеке, – всем стало тесно. Людей развелось до чёрта!..
Казалось бы, нижний чин жандармерии, а гляди-ка, рассуждал, будто особа, приближённая к императору. По ходу он краем коснулся темы прогресса, а когда совсем распалился, развёл теорию о том, что война – великое благо для человечества, потом, что заодно с порядочными людьми перестреляют многих негодяев и мошенников.