– Что это получилось жанрово?
– Не знаю… Кинороман. Неореализм. Я люблю всякие завороты, там тоже они есть. Скажем, на митинге, посвящённом освобождению тоннеля от льда, в 1977 году появляется на трибуне «человек из великого прошлого» – Сталин. А до этого возникает фигура «человека из великого будущего», которого зовут Владимир, да и внешне он чем-то похож на нашего президента… Мне кажется, это всё облегчает чтение именно молодым людям, которые привыкли и к смешению жанров, и к таким вот сюжетным «замесам».
А вообще я документалистику никогда не писал. Это был для меня новый опыт совмещения документального и вымышленного. Виртуозно это делал Валентин Пикуль, у него никогда не поймёшь, что правда, а что – нет.
– Как вы полагаете, современный человек смог бы вынести всё, что выпало на долю поколения, отсидевших в сталинских лагерях?
– Нет, конечно. Люди в возрасте от пятидесяти и старше – может быть. Молодёжь – нет. Было разное, конечно, и тогда были «доходяги» и «фитили», не имевшие шанса на выживание в застенках – тот же несчастный Мандельштам. Время и условия сформировали тех людей. Кого-то сломали, кого-то нет.
– Ну, тогда последний вопрос – а вы-то в романе есть, Автор?
– Нет. Но есть некто Йорик – человек, похожий на автора… Я понял, что, не пережив всего этого, нельзя подобное написать. И поэтому ввёл этого героя, которому позволил в определённый момент говорить от первого, то есть моего лица. Он – и я, и не я. Он пишет повесть обо всём этом и прячет её в черенок лопаты, выдолбленный внутри… Может быть, суть написанного и задуманного кроется в его словах: «От века мы – язычники. Верить учимся. И всей правды сказать я не умею. Но, может быть, ещё научусь…»
Беседу вела Ольга Кузьмина
Истопник
ИстопникФрагмент из романа
Литература / Библиосфера / Портфель «ЛГ»
Купер Александр
Прогулка в детском ГУЛАГе
Теги: Александр Купер
Затемнение. Флэшбэк. Лагерный пункт Акур. Весна 1947 года
Сталина Говердовская грудью кормит ребёнка. Мальчик почти лысенький, с жидкими вьющимися волосами. Сталина по-прежнему белокурая. Только мы уже замечаем серебристые пряди в её голове. А мальчик чёрненький. В отца, наверное. Ребёнку месяца три. А, может, четыре. Сталина в офицерской гимнастёрке, той самой, в которой и была арестована. Края рукавов и воротничка уже замахрились. Потрёпанная юбчонка, кирзовые стоптанные сапоги. Офицерские у неё давно отобрали уголовницы- марухи . Поверх гимнастёрки на плечи наброшена вязаная кофта, какая-то на вид несуразная. История появления у зэчек этих самовязаных кофт такова. Рядом расположен лагерь японских военнопленных. У японцев сохранилось хорошее нательное бельё. Шерстяные рубахи и кальсоны. Зэчки бегают к ним на свидания. Японцы расплачиваются за любовные утехи своими ценными кальсонами. Женщины кальсоны распускают на нитки.
Вяжут себе кофты, а своим детям комбинезончики.
Барак, в котором сейчас происходят события, особенный. В нём содержатся маленькие дети. Они ещё не зэки, конечно. Потому что очень маленькие. Но обязательно ими станут. Другой судьбы у них нет. Кто-то родился в тюрьме. Или на этапе. Кого-то вместе с матерью, изменницей родины или воровкой, отправили в неволю. Кто-то понёс уже в лагере, от охранника… В проходах между нарами детские ясельки. Странное гуканье стоит в бараке. Оно доносится из кроваток. Дети в лагерных приёмниках долго не могут научиться говорить. До четырёх лет они гукают и тревожно воркуют, как голуби. По проходам снуют неопрятные тётки – няньки, набранные из числа лагерных старух. Няньки не любят детей. Разве что пелёнку поменяют. Целый день груднички лежат на спине. Матерей допускают в барак на кормление детей грудью два раза в день. В разных лагерях время на кормление отводилось по-разному. От 15 до 40 минут. Не успела докормить – надзирательницы отбирали у матерей малюток.