Крик раздался два раза, пронзительный, протяжный, и такой сильный, что у коек подпорки задрожали. И ко второму крику прибавился голос стонущего человека. Почти в тот же миг паруса упали, судно повернулось и начало плясать, как будто вдруг потеряло буссоль.
Мы думали, что пришел конец «Мэбль Джонс». Команда бросилась наверх, а из каюты вышли два помощника с фонарями, которые стукались и качались.
Побежали назад, к месту, откуда слышали крик…
И там, около покинутого колеса, которое вертелось по воле моря, мы увидели тело Санди Смита. Его вахта у руля была в это время. Он был без чувств, бледный и зеленый; того и гляди, что помрет. У всех, кто стоял рядом с ним, поджилки тряслись от страха, и в темноте позади чудились уставившиеся глаза. Немыслимо было удержаться, чтобы каждую минуту не обернуться поглядеть, нет-ли там позади кого-то невидимого.
Взяли два ведра воды и вылили их на Санди. Он еще был жив и начал биться и метаться. Но он был так напуган, что не мог объяснить помощнику, что с ним произошло. Мы поняли, что он больше напуган, чем болен, но он дрожал и кричал иногда так сильно, что не было возможности рассеять эту новую тайну.
В конце концов узнали, что Санди Смит был на своем посту, у руля, стараясь держать «Мэбль Джонс» на верном направлении и не думая ни о чем особенном, как вдруг, сделав шаг назад, он наступил ногой на что-то мягкое, на что-то, как он объяснял, вроде человеческой руки. И не успел он отскочить вперед, как этот вот самый ужасный крик и раздался — позади него, почти что у него под ногами. В тот же самый момент кто-то вцепился в него, по-видимому, желая его повалить. Дальше уж он ничего не помнил.
Его подняли на ноги, и что же, вы думаете, увидали?…
Тут Биль опять выдержал паузу, с очевидным намерением усилить эффект, затем продолжал:
— …Зад его штанов был вырван!.. Так же, как штанина у помощниковых брюк!
После этих слов Биль взял свою чашку, хлебнул большой глоток, и, наполнив рот ромом, принялся наблюдать своих товарищей.
— Ну, и чем же это кончилось? — сказал Джим.
— Дорогие друзья, я не знаю. На следующий день, в то время, как я сошел на землю в Байе, одна вещь помешала мне вернуться на борт «Мэбль Джонс». Вы можете мне поверить, если я вам скажу, что я был страшно этим огорчен. Ничто в целом мире не могло бы меня удержать от возвращения на корабль, чтобы посмотреть, что там произойдет. Но случилась одна вещь и… никак невозможно было уехать…
Осторожность, которая в обычае под тропиками, удержала собеседников от расспросов Биля о том, что это за исключительная вещь помешала ему вернуться на судно. И Биль мог закончить свою историю:
— Тайна «Мэбль Джонс», — сказал он, — самая необычайная, на мой взгляд, из всех морских историй, какие я когда-либо слыхал на суше или на море. Я считаю ее чем-то вроде чуда.
Наступило длительное молчание. И, наконец, слово взял Сам:
— Возможно, — сказал он, еще более меланхоличный и более мрачный, чем всегда, — возможно, что и бывают чудеса на море. Но, что касается до этой истории, тут ничего такого нет. Я знаю разгадку этой тайны. В тот момент, на котором обрывается твоя история, я как раз сел на «Мэбль Джонс» — в Байе!..
Лицо Биля стало желтым и злым:
— Пожалуйста, — сказал он, — не рассказывай мне, что ты сел на корабль вместо меня, потому что это был Симон Девер, матрос… а не то, что мы… Он был уже на борту раньше, чем судно вышло в море, он и еще один рыжий, которого наняли вместо матроса, пропавшего в Ла-Гуэйре…
— А я тебе говорю, что я был в шлюпке при выходе из порта, — настаивал бутылочный нос. — Я окликнул судно, и мне бросили лестницу. Мне пришлось покинуть Байю по причине некоторых чисто личных обстоятельств…
С тем поистине замечательным тактом, какой вообще наблюдается под тропиками, от дальнейших расспросов воздержались. И, уже не прерываемый никем, Сам продолжал:
— Через два дня после того, как мы отплыли от Байи, нашли на деке молодого тигренка-оцелота, вроде ягуара, только поменьше. Он жил в шлюпках, под брезентом. Это он слопал свинью и показывал свои зеленые глаза в темноте, он лежал на тебе, он ночью ходил по палубе мягкими шагами, он таскал на себе рубашку и рвал брюки. И крик, который вас так напугал, издавал тоже он, и я сам слыхал этот крик, когда нечаянно зацепил его концом багра…
Возмущенный тем, что его таинственная история так просто объяснилась, Биль все больше и больше начинал злиться.