Он бегал взад и вперед по комнате и выкрикивал слова почти без всякой связи.
— Если бы я хотела поступить правильно, вы ничего не должны были бы знать про это письмо, — сказала Мэри и закрыла лицо руками.
Хенгерс не видел и не слышал ее. Перед ним стоял только ужас совершившегося.
— Он потому и послал свое признание Отвейсу, что тот служит сыщиком в банке и Ковенант это знал. Мы боялись только Отвейса, этой ищейки. Из-за него я и переехал сюда со своей конторой. Я хотел быть ближе к опасности, если опасность была. Я должен был сам убедиться, подозревают ли меня. Но все шло благополучно. Мы с Отвейсом даже стали прятелями и… и… что это такое?
Легкий шорох за дверью показался его напряженным нервам взрывом бомбы. Он открыл дверь и увидел, как почтальон опускал большой конверт в почтовый ящик в дверях конторы Отвейса. Почтальон сказал:
— Добрый вечер! — и пошел дальше.
Хенгерс вернулся в комнату, несколько раз глубоко вздохнул и сказал:
— Все в порядке. Письмо только что пришло.
— Где же оно?
— Почтальон опустил его в ящик, который на внутренней стороне дверей Отвейса.
— Я думала, что почтовые ящики внизу, при входе.
— Да, там все ящики, кроме ящика Отвейса. У него много секретных дел и он не может доверяться такой доставке писем. Он так устроился, чтобы почтальон приносил ему письма в его контору.
— Но что же вы хотите теперь делать?
— Достать это письмо.
— Дверь, ведь, заперта?
— Я готов полночи провозиться, чтобы ее открыть.
— А мистер Отвейс не может вернуться?
— Сегодня вечером нет.
— Медлить, во всяком случае, ведь, нельзя?
— Конечно!
Он сделал было шаг к выходу, но остановился и оглянулся на жену покойного банковского служащего, Харвея Ковенант. Она сидела неподвижно, опустив голову, безвольно сложив на коленях руки, убитая горем и стыдом. Она не была ни молода, ни красива, но изящна и миловидна, и у нее были прекрасные волнистые каштановые волосы. Хенгерс всегда думал о ней с нежностью. Он смотрел на нее теперь и вспомнил цветы, которые вянут без ухода, но поднимают головки и расцветают новой красотой, когда их ласкает солнце и орошает вода.
Он тихонько подошел к ней и спросил:
— Вы сделали это ради меня?
Она медленно покачала головой.
— Нет, и не ради себя. Я бы исполнила последнюю волю Харвея, если бы… если бы не должна была думать о своем сыне. Это могло погубить всю его будущность.
— Ковенанту следовало подумать об этом.
— Пожалуйста, не упрекайте его.
— Я не стану этого делать, если вы меня просите. Только не уходите еще, Мэри. Я посмотрю, трудно ли мне будет открыть дверь.
Он вышел на площадку. Было около восьми часов вечера, и хозяева соседних контор уже разошлись. На площадке было тихо, как в могиле. Хенгерс прошел к двери Отвейса и, не задумываясь, нажал ручку. Потом он поднял медный клапан над узким отверстием в двери, через которое было опущено письмо.
Но вдруг ему послышались шаги и он насторожился. Он так сжал зубы, что они заскрипели. Но это был всего только сторож, который пришел с метлой и стал подметать мозаичный пол. Человек был слишком стар для этой работы и все время кашлял. Он сказал хриплым голосом:
— Добрый вечер!
— Чорт бы тебя побрал! — подумал Хенгерс. Вслух он ответил:
— Добрый вечер. А разве Симонса нет больше?
— Он нашел другое место, где лучше заработок.
— Когда же он ушел?
— Уже неделю.
— Сколько же времени вы здесь служите?
Сторож стал сильно кашлять и оперся на свою метлу. Его согнутые плечи мучительно тряслись. Прошла целая минута, пока он мог ответить:
— Неделю.
— У вас слишком мало сил для такой работы. Вот возьмите это для вашего кашля, пока он еще не вывернул вам легкие.
Человек наклонился над протянутой рукой Хенгерса и с благодарностью принял то, что тот ему давал. Потом он сказал, сопя носом:
— Мой кашель кажется хуже, чем он на самом деле. Я уж кашляю так много лет. Спокойной ночи, мистер Хенгерс. Я вам очень благодарен.
Хенгерс вернулся в свою контору. Женщина все так же неподвижно сидела на месте. Он вынул из ящика длинную черную сигару и закурил. Молчание нарушалось только тихим шорохом метлы по полу площадки.