— Знаю, — с сожалением отозвался Джеймс. — Я понимаю… Сейчас уже. Ты по-другому не мог. Мне так нравилось тебя перевоспитывать, я был так увлечен этим. Мне нравилось быть твоим Пигмалионом, видеть, как ты на меня смотришь, как ловишь каждое слово. Мне так нравилось быть тем, кто показывает тебе другой мир, что я постоянно упускал из виду, чего тебе это стоит. Какую пропасть ты преодолеваешь ради меня. Я судил тебя по правилам своего мира… вежливых, цивилизованных, обеспеченных людей. А ты был — из другого. Из того, где другая жизнь, другая манера решать проблемы. И я не имел права требовать от тебя того, чтобы естественно для меня. Я не понимал этого, не мог понимать — в восемнадцать лет. Но сейчас понимаю. И ты тоже, за это… Прости меня.
Майкл взял его за руку, потянул к себе. Джеймс привалился к нему, Майкл обнял его за плечи.
— Никто из нас не хотел, чтобы так вышло.
— Да.
— Я хочу, чтобы этот фильм, этот проект — был нашим самым хорошим воспоминанием. Я знаю, что разбитое уже не склеить, да и мы уже не те мальчики. И мы вряд ли станем друзьями. Но мы можем сказать друг другу «спасибо». Я пока не готов сказать, что прощаю тебя. Но я хочу простить. Я хочу перестать думать о тебе с болью в сердце.
— Однажды ты перестанешь.
Джеймс глубоко вздохнул, распрямился, вытирая глаза. Майкл выпустил его из рук, встал, отошел к противоположному скату крыши. Присел на корточки перед большой коробкой с игрушками. Вынул несколько деревянных кубиков, лошадку на колесиках, волчок.
— Почему Винсент?.. — все-таки спросил он. — Что тебя подтолкнуло?..
— Ты, — сказал Джеймс.
Майкл вопросительно поднял бровь, повернулся.
— У меня была подруга в Сорбонне, — сказал Джеймс. — Училась на кинокритика. Онорина.
Майкл пальцем катал лошадку по полу, слушал.
— Она постоянно болтала о своих знакомых — сплошь непонятые авангардные режиссеры, она была от них без ума. Заставить ее замолчать можно было, только вырубив битой по голове. Она ездила по фестивалям и привозила оттуда какие-то невообразимые картины, которые никто не мог смотреть, кроме нее. И писала по ним рецензии на пятьдесят страниц. Писала, читала вслух, она даже во сне разговаривала. Когда она приехала с Берлинале в 2010-м, она была в своем обычном экстазе. Сказала, что откопала там какого-то невероятного режиссера. Два дня говорила только о нем и о его фильме — какой он экспериментатор, какие смелые темы, как он работает с деконструкцией социальных шаблонов… Боже, я помню это до сих пор, — Джеймс усмехнулся.
Майкл молчал, нутром чуя какой-то подвох в этой истории.
— А еще она сказала, — продолжил Джеймс, — что режиссер нашел невероятную молодую звезду. Показала мне фото. И там был ты.
Джеймс смотрел на него, улыбаясь одновременно грустно и весело. Майкл смотрел в ответ.
— И что?.. — наконец спросил он. — При чем тут Берлинале?..
— Ты не помнишь?..
— Фестиваль?.. Смутно, — сказал Майкл. — 2010-й? Наверное, мой последний фильм у Даны.
— А Онорину? Помнишь?..
— Нет, — сказал Майкл.
— Она была с тобой в лимузине. Вы до утра катались по городу.
— Может быть, — неуверенно сказал Майкл.
— Ей было тогда двадцать два, — сказал Джеймс. — Мулатка, курчавые волосы, длинные ноги.
— Ну не двенадцать же, — с легкой настороженностью сказал Майкл.
— А Кевина? Помнишь?
— Кто такой Кевин?..
— Он был с вами в лимузине.
— Не помню.
— Там были еще две девчонки. Паркер и Джессика. Я до сих пор помню, как их зовут.
— Скажи, что там не было Винсента, — заискивающим тоном попросил Майкл.
Джеймс рассмеялся, негромко, будто смешно ему совсем не было.
— Она оказалась там случайно. Девчонки позвали ее. Паркер и Джессика. Сказали, ты будешь не против компании. Сказали, у тебя определенная репутация.
— У меня всегда была репутация, — сказал Майкл.
— Кевин, — сказал Джеймс. — Я бы понял, наверное. Все бы понял. Может быть. Но там был Кевин. И Онорина рассказывала, это было лучшее гей-порно, которое она когда-либо видела вживую. И я просто уехал к Винсенту. Я просто не мог…
Джеймс не договорил, поднял руки и бессильно уронил их. Майкл смущенно почесал нос.
— Ну, мы не договаривались, что будем хранить верность друг другу, — сказал он. — Я бы тебе ни слова не сказал, если бы ты тоже находил с кем развлечься.