— Психуешь? — спросил Майкл, садясь за стол.
— Немного трясет, — признался Питер.
— Все будет нормально.
— Я знаю… я знаю, — сказал тот. Улыбнулся немного нервно: — Если после этого я не пропитаюсь твоим талантом насквозь и не стану крутым — то зачем тогда это все?..
— Постарайся заполучить максимум, — без улыбки сказал Майкл. — Ты тогда говорил про волосы на голове, да? В общем, волосы на теле тоже считаются.
Питер покраснел, но засмеялся:
— Не шути так, а то я сам на тебя наброшусь.
Майкл фыркнул.
— Надеюсь, с девушками ты флиртуешь изящнее.
Питер покраснел еще гуще, но заулыбался
— В этой сцене сила на твой стороне, — сказал Майкл, намазывая масло на тост. Эрик, скотина такая, пристрастился к хорошим манерам, и Майклу постоянно приходилось ему уступать, чтобы оставаться в контакте с ролью. Пиццу и бургеры он больше не ел, пользовался столовым ножом, а за столом сидел прямо.
— Терренс напуган, — возразил Питер. — О какой силе ты говоришь?
— Переступая порог его спальни — самостоятельно, а не по приказу — Эрик шагает в пропасть. Он предает своего Бога. Он позволяет своим желания взять верх над ненавистью. Для него же ненависть к англичанам — это не только естественное чувство, но еще и выбор. Он с головой падает в соблазн. Он успокаивает себя тем, что просто нашел неплохой способ надрать зад еще одному англичанину, просто уже не метафорически. А на самом деле он беспомощен перед своими чувствами. Он действует грубо и резко, потому что сам напуган тем, что с ним происходит. Тем, как сильно он хочет этого. Он чувствует, что теряет себя — и нуждается в помощи Терренса, чтобы найти себя заново. И у Терренса момент его слабости оказывается момент его триумфа. Эрик приходит, чтобы подчинить его — но сам подчиняется, потому что чувствует, что Терренс может дать ему новую цель, еще выше, еще значительнее, чем отец Донован. И Терренс должен это почувствовать. Сам.
— А Эрик может дать ему какой-то намек? — спросил Питер.
— Никогда, — сказал Майкл. — И Терренс должен судить не по тому, что он видит ясно — а по косвенным уликам. Но прежде всего Терренс должен покорять, покоряясь. Не думай об этом, как о сексе на камеру. Это драма. Это отчаяние с обеих сторон. Это дикое, страстное желание чувствовать себя живым, когда вокруг умирают тысячи. Это желание забыться, отречься от мира хотя бы на короткий срок. Вот о чем тебе надо думать.
Питер кивнул пару раз, глядя в стол.
— Ну и слова не забудь, — посоветовал Майкл.
Питер вскинул голову, глянул на него.
— Какое из слов?.. “Ооо”? Или “Оо-оо”?
— “Ыыы”, - поправил Майкл.
Питер, успевший глотнуть чая, фыркнул, едва не подавившись, торопливо глотнул — и расхохотался.
Сцена у них обоих сегодня была без слов.
Они готовились к ней пару недель. Обсуждали каждую деталь, каждый шаг, чуть ли не схемы со стрелочками рисовали. Питер уже не паниковал от самого факта постельной сцены с мужчиной. Волновался, конечно — но это было рабочее волнение, а не страх внезапно очнуться геем. Майкл, впрочем, все равно держал руку на пульсе и не давал Питеру загоняться.
— Значит, Терренс стоит у стола, никого не ждет, — в десятый раз говорил он.
Они садились в стороне от рабочей суеты на раскладных брезентовых стульях. Майкл разваливался, как на шезлонге, открывал банку холодного горького тоника. После сета он обычно не переодевался — так и таскал вещи Эрика, старался даже парик не снимать.
— А если ждет?.. — спрашивал Питер, сутулясь и втыкая локти в колени. — Если не ждет, но надеется? У него может быть предчувствие?
— Ты мне скажи.
— Терренс стоит у окна, — повторял Питер. — Он волнуется.
Майкл протягивал руку и легонько щелкал его в висок. Питер обиженно встряхивался:
— Эй!.. Ты чего!
— Это ты волнуешься, — говорил Майкл. — А не Терренс.
Если где-то рядом в пределах видимости или слышимости оказывался Джеймс, Майкл орал через всю площадку:
— Джаймс!.. Скажи мне, как автор!..
Джеймс подходил с независимым видом, клонил голову набок и с любопытством смотрел на Питера, будто это Питер звал его подойти.
— Что за вопрос?
— Перед приходом Эрика Терренс волнуется?
Джеймс выпрямлялся, поднимал глаза вверх, будто советовался со своим внутренним голосом. Майкл внимательно смотрел, как тот шевелит бровями, хмыкает, морщит губы. Питер тоже смотрел — завороженно, распахнутыми глазами, будто верил, что Джеймс сейчас разговаривает с героями где-то у себя в голове. Выждав достаточно длинную паузу, чтобы можно было решить, что в ответ сейчас будет обстоятельный монолог, Джеймс возвращался из странствия в свои авторские глубины, раскрывал рот, делал вдох.