— Майки, такие мероприятия ты всегда должен согласовывать со мной! — сурово сказал Зак. — Сколько тебе заплатили?..
— Нисколько. Мы с ее отцом — друзья детства. Он сказал, что она моя фанатка и попросил прийти к ней на день рождения. И я согласился.
— И он согласился! — саркастично воскликнул Зак. — Серьезно, Майки?..
— Ага.
Майкл зевнул в кулак, пальцами схватил ролл с доски и обмакнул в соус на стороне Зака, прежде чем отправить в рот. Поморщился, пережевывая: соус был острым, явный перебор с васаби.
— Он сказал, что иначе ему придется купить ей пони, — жуя, пояснил Майкл. — Я не мог его бросить с такой проблемой.
Зак положил локти на стол и посмотрел на Майкла, склонив голову набок.
— Ты знаешь, у меня тоже есть дочь, — предельно серьезно сказал он.
— У тебя их три, — пробубнил Майкл, запивая еще один ролл пивом.
— И все они тоже хотят пони!
— Ну и купи, — флегматично посоветовал Майкл.
— Ты должен понять меня, как отца!
— Нихрена я тебе не должен.
— Я поднял тебя на ноги! Вывел в люди! Я маленький старый еврей, ты обязан проявить сочувствие.
— Как ирландец, я тебе очень сочувствую, — выразительно сказал Майкл. — Могу добавить к своему сочувствию лопату, чтобы ты вспоминал мою доброту, убирая понячье дерьмо.
— Сердца у тебя нет, — скорбно сказал Зак и хлопнул его по руке, когда Майкл потянулся за новым роллом. — Не лезь в еду пальцами, чему тебя мама учила!
— Она учила меня не связываться с евреями, но я ее не послушал, — ухмыльнулся Майкл и схватил ролл второй рукой.
— Ты ешь мою еду, смеешься над моим горем — наверное, ты скоро придешь и выгонишь меня из дома, и я буду жить на пляже, прикрывая наготу пальмовыми листьями, — продолжил вздыхать Зак.
— Если мой агент будет жить на пляже, значит, мне придется собирать окурки и продавать их бездомным, чтобы набрать мелочь на кусок пиццы.
— У тебя хотя бы будет работа!.. — страдальчески вздохнул Зак.
— Ирландцы не боятся работы — а еврею лишь бы лежать на пляже и нихрена не делать, пока другие пашут.
— Я работал с самого детства! С младенчества! Меня еще не отняли от груди — я уже работал! Моя мать обливалась слезами, глядя, как я разношу газеты — соска в одной руке, газета — в другой!
— Когда я родился, меня бросили в косяк сельди и не вынимали из воды до тех пор, пока я не зажал в каждой руке по самой крупной рыбине, — отозвался Майкл, который море первый раз увидел в семь лет. — А еще по две рыбины мне пришлось поймать пальцами ног.
— Даже не пытайся меня разжалобить! — отрезал Зак. — Ты не рос в еврейской семье! В еврейской семье мать уносит тебя в дом с улицы, если ей показалось, что ты слишком легко одет!
— В ирландской семье мать вообще не выпускает тебя на улицу, пока тебе не исполнится тридцать! — сказал Майкл.
— Я знал, что настанет тот день, когда я пожалею, что связался с тобой, — трагично сказал Зак. — Скоро ты возьмешь нож и вырежешь мне сердце.
— Обязательно, — согласился Майкл. — И отнесу в ломбард — золото нынче в цене.
Зак молча посмотрел на него, поджав губы. Уже не играясь, промокнул уголок глаз пальцем
— Сукин ты сын, — с чувством сказал он. — Какой же ты сукин сын, а.
Съемки начались почти сразу после возвращения Майкла в Лос-Анджелес, и он упал в работу. Он надеялся, что она, как и прежде, поможет ему отвлечься, но что-то было не так. После «Баллингари» все было не так. Прежняя роль Крюка казалась ему тесной. Герой был предсказуемым. И хотя Майкл старался, как и раньше, изучить образ и наполнить его смыслом, выходило не очень: если он пытался поговорить с режиссером, чтобы добавить пару деталей, хоть немного изменить слова — от него просто отмахивались. Отступать от выверенного, вылизанного, пошагово посчитанного сценария никто ему не давал. И ему приходилось катиться по проложенным рельсам, больше не чувствуя прежнего драйва.
Он говорил себе, что это тоже — работа. Такие фильмы тоже нужны — помимо драм, наполненных глубиной и подтекстами, нужны простые, незатейливые истории, на которые люди ходят в кинотеатры, чтобы развлечься. И он работал, выкладывался, как и всегда. Старался не обращать внимания на пустоту. А та преследовала его и на студии, и дома.
Дома — особенно.
Бобби, соскучившись по нему, закатывал сцены, по утрам не давал встать с кровати, ложась поперек и придавливая своим весом. Майкл напрасно уговаривал его слезть и обещал, что в ближайшее время никуда не уедет: эта лошадь ему не верила. Майкл валялся, трепал его по ушам. Бобби с обиженным подозрением косил на него глазом и шумно вздыхал. Приходилось брать его с собой на площадку, благо что съемки шли в студии, и Майклу не нужно было мотаться за тридевять земель — он уезжал утром, приезжал вечером.