— Однажды я стоял на похожей сцене, только зал был пуст. Это было в Бирмингеме, мне было двадцать. Мы с моим другом пролезли в зал после окончания какой-то конференции под предлогом, что забыли там материалы доклада. Пришлось даже подмигнуть охраннику — и все ради того, чтобы я мог встать, — Майкл шагнул к краю сцены, остановился в слепящем перекрестье лучей, — вот так. На краю сцены. И посмотреть в зал.
Он сделал паузу, качнулся на каблуках, позволяя аудитории вместе с ним мысленно перенестись в прошлое.
— Я мечтал о том, чтобы стать актером, практически всю свою сознательную жизнь. Когда я стоял, вот так, и воображал, что это мой тихий зал, моя сцена, и мои зрители только что ушли — может, даже один или два, задержавшись, все еще выходят и я вижу их спины, — он вскинул глаза к воображаемым дверям, неловко улыбнулся туда и помахал рукой, вызвав тихие смешки. Потом помолчал, перестав улыбаться.
— Что я должен был чувствовать — там, тогда, воображая себе свое будущее? Восторг, наверное? Предвкушение. Радостное ожидание, может быть, даже гордость. Счастье? Эту особенную приятную усталость после того, как ты хорошо выполнил свою работу? Благодарность зрителям, которые только что были здесь?..
Майкл снова улыбнулся и помахал рукой в прежний угол, будто воображаемые зрители задержались в воображаемых дверях и теперь вызывали у него воображаемую неловкость.
— Нет, — серьезно сказал он, когда аудитория перебрала в себе то, что он перечислил. — Я чувствовал горечь. Разочарование. Боль. Гнев на себя. Я чувствовал безнадежность. Это было не просто отсутствие надежды — это было, словно нечто заранее высосало из меня всю надежду, — он ткнул себя пальцами в грудь, показывая, где это было, — и у меня не осталось ни одного проблеска, даже призрачного, тоненького голоска «может быть, как-нибудь, мне повезет, и тогда я смогу»… Нет. Я точно знал — так не будет. Я не стану актером. Я не встану на краю сцены. У меня не будет аудитории, на меня никто не посмотрит, нет, нет и нет. Я знал это так же точно, как-то, что Земля круглая. Почему?.. — Майкл озвучил вопрос аудитории, которая с интересом следила за его речью, и прошелся по краю сцены.
— Потому что мне было двадцать, я жил в паршивом районе, и единственное будущее, которое ждало мои ровесников, тех, кто жил со мной на одной улице — это были стены тюрьмы. Это был мир без выхода. Ты будешь жить в бедности, одеваться по сэконд-хэндам, а если тебе повезет, будешь работать по двенадцать часов, чтобы прокормить семью и заплатить по счетам. Когда однажды ты не сможешь больше выносить эту жизнь и сорвешься, ты попадешь за решетку. И оттуда уже не выберешься. Тебя выпустят на свободу, но ты вернешься обратно. Потому что ты никому не нужен. Потому что в тебя никто не верит.
Майкл прошелся по сцене, поглядывая в зал. Краем глаза он видел за кулисами фигуру Джеймса, но не смотрел на него. Майкл рассказывал свою историю ареста, историю с машиной, которую он взялся перегонять из города в город, чтобы оплатить себе школу каскадеров, говорил о курсе драмы, который ему предложили пройти в Фелтхэм — и том, как именно этот курс помог ему, когда он, чтобы доказать себе, что у него ничего не выйдет, прочел стихи перед кастинговой комиссией.
История была не вполне правдивой, но рассказывать подлинную подоплеку событий Майкл и не собирался.
— Я часто думал — и это правда — я часто думал о том, как изменилась бы моя жизнь, если бы в ней не было этих курсов. И книг, которые я прочел — там. Сколько людей я бы не встретил. Сколько всего я бы не смог совершить. И я думаю о том, сколько жизней можно изменить, если — просто — заполнить — библиотеку для тех, кто находится в заключении. Если не относиться заранее к каждому из них как к опасному животному, а дать им второй шанс. Показать, что есть кто-то, кому не все равно, что с ними будет. Я получил свой шанс. И я буду счастлив, если смогу дать его кому-то еще. Я буду счастлив, если мой пример убедит вас в том, что это действительно важно.
Он замолчал, опустив микрофон. Аудитория молча ждала, что он сделает дальше. Он выдержал паузу, потом произнес:
— Спасибо.
Отступил назад, показывая, что закончил — и ему захлопали, почти весь зал, растроганный и вдохновленный. Он видел, как кое-кто на дальних рядах подносил пальцы к глазам, утирая невольные слезы. Вернулся за кулисы. Джеймс смотрел на него, улыбался, как человек, который очень старается не заплакать.
— Ну, я надеюсь, ты не пожалеешь, что позвал меня сюда, — вполголоса сказал Майкл. — Я сделал, что смог.
— Ты сделал очень много, — шепотом сказал Джеймс. — Спасибо.