Коди отбросил браваду, больше не прикрывался тем, что у него все в шоколаде, что у него нет отбоя от предложений. И Майкл не стал ему это вспоминать — он все понимал. Он знал, когда решался на разговор с Шене, что Коди будет на него зол. Столько времени и усилий потрачено зря!.. И все потому, что Майклу его интуиция подсказывала то, что он даже толком объяснить не мог, просто чувствовал!
Джеймс его понял без объяснений. Удивительно, что они до сих пор так хорошо понимали друг друга. От этого, кажется, было еще хуже. Ведь съемки однажды закончатся, и тогда они разбегутся уже навсегда.
— Тебе что, было жалко?! — не унимался Коди. — У тебя и так главная роль!.. Тебе жалко было мне времени?! Ты что, завидуешь?! Хочешь подвинуть меня?!
— Да не хочу я тебя подвинуть, — Майкл поморщился. — Слушай, мне очень жаль. Прости. Но для фильма…
— Плевать мне на фильм!.. На твой сраный фильм!.. Никто бы не умер, если бы ты оставил мне эти полторы минуты!.. Никто! Зато меня бы заметили!..
— Ты и так будешь заметен! — крикнул Майкл. Истерика Коди начала его утомлять. — У тебя важная роль!
— Знаешь, что, — Коди ткнул в него пальцем. — Я больше не разговариваю с тобой. Я не хочу тебя знать. Я думал, ты мне друг, а ты просто жадный завистливый говнюк. И все.
Джеймс переписал сцену протеста за ночь, и они сняли ее по-новому. В ней никто больше не танцевал — студенты топали ногами, били в ладони, заглушая речь лектора узнаваемым ритмом застольной песни. Режиссер был доволен, Джеймс тоже считал, что в таком виде сцена не выглядит странной врезкой из какой-то другой истории.
Коди с Майклом больше не разговаривал. Майкл опасался, что тот психанет и откажется сниматься дальше, и за ним будут бегать и уговаривать его не уходить из проекта, чтобы не искать ему срочную замену и не переснимать все сцены с ним — но обошлось. Тот продолжал работать, просто вне площадки делал вид, что Майкла не существует. Майкл чувствовал себя виноватым, но отказаться от своего решения, предоставься ему такая возможность, он бы и не смог, и не захотел.
А чтобы шляться по пабам, он нашел Коди замену.
Для всех сцен, связанных с риском получить травму, ему полагался дублер. Нужного нашли среди кадров ирландской киностудии. Он приехал в Дублин, когда начались съемки массовых драк, и Майкл почти мгновенно проникся к нему симпатией. Парня звали Шеймус О’Брайен, он был примерно комплекции Майкла, разве что выше на пару сантиметров. Простой, улыбчивый, с серьезным подходом к работе. Он подменял Майкла, когда нужно было с риском для здоровья откуда-то прыгать, на что-нибудь падать и ломать спиной мебель. Майкл оставался на площадке, глядя на трюки, и завидовал, а после вел парня шляться по пабам.
Он хотел бы быть на его месте, хотел бы чувствовать этот азарт и этот адреналин. Он давно их не пробовал, его жизнь была безопасна — если не брать в расчет гонки с Браном по пустынному бездорожью, когда они шпарили, поднимая пыль и распугивая сусликов ревом двигателей.
Он смотрел на Шеймуса, завидовал ему, но понимал: Джеймс был прав. Тогда, много лет назад, Джеймс был прав. Профессии каскадера ему быстро оказалось бы мало. Он бы начал рваться к настоящим ролям. И, конечно, дорвался бы.
На исходе марта в Дублин приехал Питер. У него был небольшой перерыв в съемках, пока они занимались той частью сценария, где речь шла о прошлом Эрика. Но когда действие переместилось в настоящее, он вернулся — с новыми размышлениями по поводу их с Майклом партнерства. Романтика давалась ему тяжело, хотя его больше не накрывала паника от тесного физического контакта. У них легко выходила вражда и неприязнь, уважение и интерес шли влет, но страсть так и не загоралась. Это было не особенно редким явлением, даже у опытных актеров бывало такое, что они никак не могли сработаться, войти в нужный ритм. А Питера опытным назвать было нельзя. И Майкл бился с ним дальше — он видел, что Питер искренне старается, и так же искренне хотел ему помочь. И они продолжали один и тот же разговор.
— Я все понимаю — почему Терренс так привязался к Эрику, что он чувствует. Но это в теории. Я не понимаю, как это выразить. У себя в голове я все слышу — интонации, жесты, даже мимику. Но повторить не могу, — признался Питер.
Они сидели под каменной тюремной стеной. Рабочие разбирали помост и виселицу, где только что отсняли сцену казни. Майкл, еще не переодевшись, в распахнутой рубахе и грязных штанах, босиком, сидел на раскладном стуле, вытянув скрещенные ноги, и вынимал из волос соломинки. Питер маялся рядом, прикладываясь к баночке колы. Неверное мартовское солнце светило ему в глаза, и он щурился, отворачиваясь.