Майкл ощутил, насколько поверхностным было все то, что он делал раньше. Но сейчас он мог уйти в глубину, погрузиться в персонажа и в его жизнь настолько полно, чтобы их было не отличить. Он знал, что мог это. Наверное, просто… боялся. Эрик был куда честнее и резче. Он не гнулся ни перед кем. Даже с Богом он разговаривал стоя. Даже с петлей на шее он стоял и смотрел в небеса, будто спрашивал: «А ты готов ко встрече со мной, Господи?»
Майкл поднялся на ноги. Джеймс проводил его одновременно испуганным и воодушевленным взглядом.
— Доброй ночи, — сказал Майкл. Голос со стороны показался ему строже и спокойнее. Ему показалось, он услышал в ответ шепотом «хороших снов, Эрик» — но, может быть, ему показалось.
Он не вернулся в трейлер — он ушел в дом управляющего, в темноте, не зажигая света, нашел комнату Эрика. Встал на пороге, оглядывая ее. Он не сказал бы, что здесь все было не так… Не все. Но кое-чего не хватало. А что-то было совсем лишним. Ваза для цветов, например. И красивый подсвечник.
Майкл вынес их в коридор, оставил у двери. Вернулся.
Луна светила в окно, ложилась четкими квадратами на покрывало. Он сел на постель в пятно лунного света. Подставил ему сложенные ладони, будто хотел зачерпнуть его, как воду, и напиться им. Отсутствие в руках шнурка с узелками и бусинами ощущалось им, как болезненная утрата чего-то ценного. Он потер друг о друга ладони. В одно движение перетек на пол, коленями перед кроватью. Поставил локти перед собой и сцепил руки, опустил на них лоб. «Отче наш», по крайней мере, он помнил еще с детства.
Питер не мог не заметить, что Майкл начал творить что-то странное, что их совместная работа изменилась. И, конечно, попросил совета, как сделать так же.
Майкл покачал головой. В последнее время он ощущал Эрика, как свою тень. Тот постоянно был рядом, и стоило Майклу забыться, как реальность начинала слегка размываться, он словно проваливался в прошлое и с непониманием смотрел на людей, операторов и машины, наблюдая за ними, как за диковинами. Питер-Терренс вызывал у него теперь смешанные чувства.
— Я не думаю, что тебе стоит учиться такому, — сказал он. — Может, это единственный проект за всю твою жизнь, когда ты можешь работать с ролью на этом уровне. Никто так больше не делает. В Голливуде — никто. Для твоих романтических мальчиков все это не нужно. Просто учи слова, не смотри в камеру… и вся работа. Это — другое.
Он теперь говорил медленнее, отмеряя слова, как товар на весах — чтобы не вышло ни длинно, ни коротко, а ровно столько, сколько требуется.
— Когда у тебя в работе три фильма в год — ты не можешь тратить на роль столько времени, — сказал Майкл, а воображаемый Эрик за его плечом согласно кивнул и посмотрел в сторону. Майкл посмотрел туда же, чуть щуря глаза на солнце, белым сиянием зажигавшее плотные облака.
— Но сейчас есть время, — настойчиво сказал Питер. — Если это единственный шанс в жизни, я хочу попробовать!
Майкл опустил на него взгляд. Будь он сейчас только собой, он бы пустился в долгие объяснения этого метода, он бы постарался донести до Питера, как это работает. Но Эрик не любил долгих объяснений.
— Просто будь им, а не играй его, — сказал Майкл. — Живи.
Питер непонимающе смотрел в ответ.
— Найди его, — добавил Майкл. — Он не в костюме. Не в башмаках. Он в тебе.
— Но ты говорил, — начал Питер, — что я — не он. Раньше.
— Да, — сказал Майкл, начиная стремительно уставать от объяснений. — Раньше. Хочешь быть Терренсом — имей смелость им быть.
Питер искал в себе смелость несколько дней. Майкл видел. По его примеру Питер не снимал костюм, не растрепывал убранные на старинный манер волосы. Листал старые книги, иногда надолго задумывался над одной страницей. Подолгу не брал телефон в руки — забывал про него, оставлял его где попало. И это работало. Он начал погружаться — это было видно по взгляду, по манере ходить — не той, что он выработал специально для роли, а той, что возникла сама, органично. Он начал задиристо вздергивать подбородок, перебивать самого себя в диалогах. Импровизировать. Он сам подошел к Шене, чтобы уговорить его переснять несколько сцен — и они пересняли их, в том числе ту самую, на маяке. Хватая его за грудки для грубого поцелуя, Майкл уже не помнил, что это его коллега — это был Терренс, которого искренне ненавидел Эрик за то, что тот англичанин — той самой ненавистью, которую Майкл питал к Питеру за то, что тот не был Джеймсом. За то, что это не Джеймса он прижимал к стене, хватая за горло и с трудом сдерживаясь, чтобы не сжать пальцы. За то, что не Джеймс отвечал ему на поцелуи. За то, что Джеймс появился именно сейчас, именно так, и был недоступен, как скользящая высоко по небу луна.