Слева от двери располагался маленький диванчик, на который старик усаживался всякий раз, когда по «предложению» вечно молодой жены заходил в ее комнату. Хоть он ее и не видел из-за широкой и высокой спинки кресла, но был абсолютно уверен, что и сейчас она такая же, как в день смерти.
– По-моему ты стала дурить меня, – проворчал старик, с болью в ногах опускаясь на диван. – Ну правильно! Теперь ведь твоя очередь.
– Прекращай! Тебе известно, что это не так.
– Только это уже затянулось, – не слушая жену сказал он. – Я уже отдал свое. А еще эти боли.., – начал тереть он свое колено. – Быстрее бы раскопали, – говорил старик тряся головой. – Я все на дом надеялся, да подводит меня. Теперь уже не надеюсь. Скоро они?
– Ты у меня спрашиваешь? – раздраженно ответила жена. – Мне то откуда это известно?
– Ну ты же оттуда! – злясь выкрикнул старик. Боль обостряет раздражение, что самому от себя становится противно.
– Оттуда! – ухватилась она. – Сам то понял, что сказал?
– Мне вообще все равно. Есть там что-то, или нет. Подохла ты тогда окончательно или призраком все ходишь за мной, чтобы ворошить прошлое, – брызгался он слюной. – Было бы чего добиваться! Не вернуть уже. Дай мне умереть спокойно. Я свое заплатил… одиночеством. Еще эти колени.., – все потирал он рукой.
– Ты все думаешь, что я тебе мщу. Какой же ты.., – как расстроенно говорила она. – Все по себе, да по себе меришь.
– Я пошел, – стал подниматься старик. – Нечего мне тебе сказать. И приходишь ты зря! Все одно и тоже, как эта боль, как эта лестница, как эти ночи.., – говорил он словно только к себе обращаясь.
– Ты мог и не заходить.
– Знаю, – и закрыл дверь.
Сколько времени – не известно. Не было привычки как жена держать часы у кровати – они только раздражают. Но что поздно, это точно – самая что ни на есть глубокая ночь. Да и рыть они начинают, когда сами сверчки уже засыпают.
Не от звуков двух лопат проснулся он, а от ноющей боли в коленях, все чаще и мучительнее беспокоящие его. Становилось до дрожи жутко, когда старик вот так просыпался из-за ног посреди ночи и понимал, что неделю назад боли то были заметно слабее. Что же будет дальше? В один день он просто не сможет встать, а колени будут все сильнее и протяжнее ныть.
– Только не такая! – боялся он. – В таком случае, даже этой коротконогой доске позавидуешь, – проговорил он и до того испугался, что чуть не спрятал голову под одеялом. Старик посмотрел на дверь. Нет, она никогда не выходит из комнаты. Быстрее бы уже! Быстрее!
– И что же они там так долго копаются! – проворчал он. – Сколько же можно рыть! – и не смотря на осыпающиеся колени, начал медленно подниматься с кровати.
Вставая на ноги, он зажмурил от боли глаза. В другие ночи колени так еще не болели. Не просовывая стопы в подобие тапочек, медленными шагами, почти не отрывая пятки от грязного пола, он зашаркал ногами к окну.
За стеклом сплошное царство теней. Почти ничего не видно, кроме блеклой, косой полосы от далекой луны. Вдали много деревьев, и под одним из них – должно быть – роют.
Старик открыл окно. Роют как ни в чем ни бывало.
– Эй! – крикнул он. – Вы скоро там? – но никто не ответил; и лопаты перестали шуршать о землю.
– Сколько можно уже? – продолжал старик. – Раньше я бы и один за пару часов справился! Что за люди теперь, – процедил он.
Старик уже собирался закрыть окно, как ему ответили.
– Если сейчас спуститесь, то можно уже ложиться.
– Что? – развернулся он обратно; его голос переполняло возмущение. – Да кто же так быстро решается на такое? Вы совсем там с ума посходили? Завтра спущусь, – через несколько секунд добавил он, не без грустной интонации.
– Нет, завтра будем еще копать.
– Ты.., – захлебнулся старик в своем негодовании. – Сам ложись туда, сукин ты сын! – крикнул он в сторону деревьев, в темени ночи которых не видно, и закрыв окно, лег спать, но уже не заснул. До рассвета он слушал, как две лопаты роют яму.
Несколькими днями позже, теплым солнечным днем, старик вышел на крыльцо дома и сев на старую низкую скамейку тут же пожалел, потому как колени задрались кверху, а значит предстоит не малое пережить, чтобы встать на ноги. Но ничего теперь не остается, как сидеть, а сидеть на скамейке придется дольше желаемого.