Я не перебивал.
— В Суэце я сошел на берег… Мы все получили отпуск — потому, вышла задержка с Суэцкой кампанией… Из-за денег, понятно. Они заставляют платить вперед — иначе не пропускают. Знаете.
Я кивнул головой.
— Суэц такое место, — продолжал он, — где продают не виски, а настоящий яд. Бывали там?
Опять я кивнул головой, желая избежать всего, что могло дать другое направление мыслям моего друга.
— О, в таком случае вы должны знать греческий трактир Джимми… я туда хаживал. Так вот, в такое же время ночи, только жара была страшная, выхожу я как-то от Джимми и иду на пароход. Иду я, значит, сам по себе по набережной, — как, к примеру, вы сегодня шли, немного накренившись влево, но в общем ничего, — веселый такой и счастливый, счастливый и свободный… счастливый и свободный… Как нынче с вами, так тогда со мной, — натыкаюсь на китайцев, — сцепились клубком и барахтаются в пыли. Я врезался в самую средину, дал им встряску и раскидал их, как кегли. Показалось мне тогда их человек десять, но, если принять в рассуждение выпивку у Джимми, их, может, было не больше трех. Как бы то ни было, они улепетнули и оставили меня посреди пустой улицы, а в руках у меня оказалась вот эта штука.
Тут он запустил руку в один из глубоких карманов своей куртки и вытащил китайскую косу, ровно отрезанную, повидимому, дюйма на три от затылка. Мой знакомый, от которого не укрылось мое изумление, повертел ею перед моими глазами, наслаждаясь произведенным впечатлением.
— Кому из них она принадлежала, — продолжал он, засовывая косу в другой карман и громко стуча по столу, чтобы подали еще пива, — сказать не могу, не знаю. Но это не все. Да, не все. Я решил сохранить ее на память. Что же вышло? Сейчас расскажу. В числе нашей команды было три китайца. И вот не успели мы уйти из канала, как один из них, по имени Ли-Пинг, предложил мне пять шиллингов за косу, которую он как-то заметил у меня, когда я ее разглядывал. Я дал ему щелчка по носу и он больше не возобновлял разговора; но в ту же ночь (мы стояли в Порт-Саиде) он попробовал стибрить ее у меня! Я чуть не своротил ему шею, и он после того отвязался. Нынче вечером, — и он простер руку наподобие оратора, — у входа в доки меня встретила депутация китайцев; они заявили, что почитают своим долгом откупить у меня эту косу и предложили мне соверен — золотой! Очень надо.
Он презрительно щелкнул пальцами и осушил свою кружку. Я уже начал предчувствовать, что будет дальше. Возможно, что нападение и не было разыграно по уговору, тем более, что такие происшествия часты в этих местах. Но во всяком случае я имел основание допустить, что рассказ о косе не более, как «подход» к моему карману.
— Я посоветовал им убираться в свой Китай, — продолжал предмет моих догадок, ударяя снова по столу. — И вы сами видели, что из этого вышло. Скажу только: если они так уж патриотичны, то я им нисколько не препятствую. Вы мне оказали сегодня услугу. Я вас хочу отблагодарить. Вот рыжая коса, а вот пустая кружка. Прикажите ее наполнить, и коса ваша. Вы всегда ее можете сбыть за соверен.
Мои подозрения исчезли; любопытство разгорелось еще больше. Приказав наполнить кружку моего приятеля, я уговорил его принять от меня соверен и отправился домой, аккуратно уложив косу во внутреннем кармане моего непромокаемого пальто.
До следующего вечера я не мог улучить время рассмотреть это странное приобретение; но часов в десять я зажег лампу, уселся за стол и, достав косу из ящика, начал ее с любопытством разглядывать.
Однако, едва я успел приступить к этому занятию, как оно было прервано драматическим эпизодом. Раздался ряд порывистых звонков. Я вскочил, но в это время звонки прекратились и кто то начал стучать в дверь. Потом опять звонки. Я бросился в коридор и был уже у самой двери, когда звонки снова прекратились, и я мог теперь расслышать женский взволнованный голос:
— Откройте дверь! Бога ради, скорее!..
В полном недоумении и тревоге я распахнул дверь, и в квартиру, шатаясь, вошла женщина под густой вуалью, так что лица почти нельзя было разглядеть, но по фигуре она была молода.
Охающая и перепуганная, она сама заперла дверь и прислонилась к ней спиной, глядя на меня сквозь вуаль; ее грудь порывисто поднималась и опускалась.
— Слава Богу, что вы оказались дома: — прошептала она.
Никогда в жизни я не был так изумлен; каждая подробность этого происшествия представляла собой что-то небывалое, из ряда вон выходящее.
— Сударыня, — начал я с некоторым сомнением, — вы чем-то сильно встревожены, и если я могу вам быть полезным…
— Вы спасли мне жизнь! — прошептала она, прижимая руку к груди. — Сейчас я все об’ясню.