Вокруг нас были лужайки, цветущие сады, низкие строения контор и типичные европейские жилища. На консульствах развевались английский, американский, французский, японский флаги. Площадка для тенниса, для крокета, маркизы и чайные столы придавали местности совершенно англо-саксонский вид. Площадки для футбола еще усиливали это впечатление.
Но нужно было только посмотреть через узкий канал, чтобы увидеть человеческий водоворот в Кантоне, из которого мы сейчас вынырнули. По берегу канала на мили тянулись маленькие плоские лодки.
— В этих крошечных лодках живут двести тысяч страшно бедных людей, — сказал Гордон, — Они — в Китае. Это — остров Шамин. Эти сорок пять десятин принадлежат Европе, Америке и Японии. Они не Китай. Единственные китайцы, которые могут здесь жить, — эго слуги иностранцев. Мы можем отдохнуть здесь несколько минут и затем вернуться в Кантон. Магазины с полотном приблизительно в миле отсюда.
Мистрис Бакстер и Сюзанна отправилась отдохнуть в Виктория-отель, единственную гостиницу на острове.
— Мы вряд ли захотим бродить по улицам города, — сказал мистер Бакстер, вытирая потное лицо, — мне этот город кажется каким-то адом. Пожалуйста, уговорите мистрис Бакстер вернуться прямо на пароход.
Мистрис Бакстер очень неохотно отказалась от своего плана, но жара и пугавшая ее толпа заставили ее согласиться на доводы Гордона и мужа. Ведь, полотно можно было купить и в Гонг-Конге.
Возле «Иат-Шана» стояла ужасная толкотня. Гавань была полна людьми, спорившими и грубо толкавшимися, чтобы попасть на пароход. Эластический предел вместимости пассажиров второго и третьего класса был уже достигнут. Сики отгоняли людей прикладами ружей, когда для нас спустили трап.
— Я за то, чтобы отчаливать, — сказал старший офицер. — Два месяца тому назад у этого мола был разнесен «По-Сай». Эти люди хотят спасти от революции свое имущество и деньги. Банки тоже. Мы везем несгораемый ящик, полный денежных пакетов.
Один свисток — и мы отчалили среди криков и проклятий с берега. За обедом оказалось кроме нас еще шесть пассажиров и среди них китаец в прекрасной одежде купца, со смелым и умным лицом. Я прозвал его Чингис-Ханом.
Мистрис Бакстер захотела посмотреть на публику второго и третьего класса. Мы встали рядом с часовым и заглянули за железные прутья. Мужчины, женщины и дети с их имуществом заполняли каждый дюйм пространства. Ближайшие злобно смотрели на сика.
— Между индусами и кантонцами вековая вражда, — пояснил Гордон.
Мы оставались там недолго. Мы испытывали какое-то унизительное чувство небезопасности вблизи этого роя беглецов. Сюзанна с матерью скоро ушли в свою каюту. Ушел к себе и мистер Бакстер. Мы с Гордоном побродили еще по пароходу. Все было тихо, муравейник задремал, и только местами светилась лампочка курильщика опиума.
Мы, наконец, легли спать и спали уже несколько часов, когда я вдруг проснулся от чувства, что пароход пришел в гавань. Машины стояли. Я выглянул в окно, но сейчас же откинулся назад. Пробежала гурьба людей, и раздались выстрелы. Я нажал на ручку двери, но дверь оказалась запертой снаружи. Я уже шарил рукой, чтобы зажечь электричество, когда Гордон положил свою руку на мою.
— Спокойно! — сказал он предостерегающим голосом. — Сики стреляют.
Еще выстрелы — и ужаснейшие крики по китайски и по-индусски. Стук тел, падающих вниз по лестнице.
Я снова высунулся в окно, но удар по голове заставил меня отскочить назад. Гордон ощупал мою голову.
— Крови нет; ваше счастье, — сказал он. — Кто-то ударил вас куском хлеба. На ваших волосах крошки.
Мы услышали какие-то китайские слова приказаний.
— Эго голос не кули. Кто-то отдает военные распоряжения. Это, во всяком случае, не обыкновенные пираты, — говорил Гордон.
Вдруг дверь нашу отперли. На пороге стоял китаец с направленным на нас револьвером. За китайцем было еще трое других. Это были оборванные, как будто изможденные голодом люди, но выправка у них была военная.
Гордон быстро надел сверх ночной одежды рубашку и брюки, сунул ноги в туфли и сказал мне уходя:
— Мне очень жаль, дорогой друг, но за мной пришли.
«Иат-Шан» покачивался, ветер и течения давали ему опасный крен. Я сидел запертый в каюте и мрачно размышлял о своей судьбе и о судьбе Сюзанны и Гордона.
Вдруг пароход задрожал совершенно иначе. Машины снова заработали. Ныряние и крен прекратились. На палубе зажегся свет, и луч прожектора заскользил по воде. Неужели команда отбила атаку?