Но не радостно на сердце у Владимира Нежданова, гнетут его воспоминания безрадостного детства.
Нежданов родился от князя Г., богача, генерал-адъютанта и от гувернатки его добрей, хорошенькой институтки, умершей в самый день родов. Первоначальное воспитание Нежданов получил в пансионе одного швейцарца, дельного и строгого педагога.
Князь обладал дерзким, неукротимым характером. Его богатство, знатный род и связи давали ему большой вес в губернии, где находилось его имение. Избалованный всем, что только окружало его, он привык давать полную волю каждому порыву пылкого своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума.
Дерзость и своеволие князя забыли всякий предел. Князь разгневался на вывезенную из Парижа новую гувернантку своей дочери и в припадке бешенства бросил в нее за столом тарелкой. Француженка вскипела:
— Я не крепостная ваша; вы не смеете… — сказала она.
Князь, давно отвыкший от всякого возражения, побагровел:
— Не смею! Я не смею!.. — проговорил он, свиснул своих челядинцев и, без всякого стеснения, велел насчастную девушку высечь…
Упавшую в обморок гувернантку вырвали из рук молодой княжны, высекли ее в присутствии самого князя, а потом спеленали, как ребенка, в простыню и отнесли в ее комнату.
Среди такого ужаса, княгиня не выдержала и вошла к мужу:
— Князь! — позвала она тихо, остановившись у порога…
— А! Что! Кто вас звал? Кто вас пустил сюда? — закричал, трясясь и топая, старик.
— Я сама пришла, князь; я ваша жена, кто же меня смеет не пустить к вам?
— Вон! Сейчас вон отсюда! — бешено заорал безумный князь и забарабанил кулаками.
— Князь! Вы опомнитесь — Сибирь…
Княгиня не успела договорить своей тихой речи…Князь закачался на ногах и повалился на пол. Бешеным зверем покатился он по мягкому ковру; из его опененных и посиневших губ вылетало какое-то зверское рычание; все мускулы на его багровом лице тряслись и подергивались; красные глаза выступили из своих орбит, а зубы судорожно схватывали и теребили ковровую покромку… Лицо его из багрового цвета стало переходить в синий, потом в бледно-синий, пенистая слюна остановилась и рычание стихло. Смертельный апоплексический удар разом положил конец ударам арапников, свиставших по приказанию скоропостижно-умершего князя.
Все это припоминалось Владимиру, пока он ехал из губернского города, от своего швейцарца, в деревню к бабушке, нищей помещице, чтобы, переждав лето, осенью двинуться в Петербург для поступления в университет.
Он был ужасно нервен, ужасно самолюбив, впечатлителен и даже капризен: фальшивое положение, в которое он был поставлен с самого детства, развило в нем обидчивость и раздражительность; но прирожденное великодушие не давало ему сделаться подозрительным и недоверчивым. Товарищи его любили… их привлекала его внутренняя правдивость и доброта и чистота; но не под счастливою звездою родился Нежданов; не легко ему жилось. — Он сам глубоко это чувствовал — и сознавал себя одиноким, несмотря на привязанность друзей.
Он испытал несчастную способность многих, особенно русских людей, способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни для того, чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие…
Иногда он вспоминал о слышанном им рассказе о том, как на войне солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда им нечего делать, старательно выискивают себе занятие для того, чтобы легче переносить опасность. И Владимиру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками… «Нет ни ничтожного, ни важного, все равно: только бы спастись от нее, как умею!» думал Владимир. «Только бы не видеть ее, эту страшную»…
День угасал; лиловые облака, протягиваясь по западу, едва пропускали красные лучи…
Кто из вас был на берегах светлой Оки? Кто из вас смотрелся в ее волны, бедные воспоминаниями, богатые природным, собственным блеском!.. Если можно завидовать чему-нибудь, то это синим холодным волнам, подвластным одному закону природы, который для нас не годится с тех пор, как мы выдумали свои законы.