«15 августа 1928 г. — операция Глеба Шаврова» — записывает в журнал дежурный врач.
ЖАЖДА
Рассказ Ч. Бута
Иллюстрации М. Маккинлэя
ДВОЕ мужчин следили друг за другом.
Уже десять дней носило их в море в небольшой лодке по воле ветра. В лодке было немного корабельных сухарей и два боченка с водой. Накануне вечером они доели сухари и сегодня утром начали второй боченок с водой. Вначале они распоряжались водой легкомысленно, но потом, по взаимному соглашению, посадили себя на чашку воды в день, — половина этой порции утром, половина — в полдень.
Десять дней! Элдриг спрашивал себя, не десять ли лет прошло с тех пор, как «Морской Король» пошел ко дну, а он и матрос Одвик стали следить друг за другом. Каждый час был хуже предыдущего, терпеть дольше уже стало казаться невозможным и Элдриг начал думать, что самое лучшее — броситься через борт в море.
Мелькнувший в воде плавник акулы удержал его от этого и с потом ужаса на лице Эрлдриг продолжал страдать, как никогда не думал, что человек может страдать. А, ведь, он видел много страданий. Элдриг был врач.
Небосвод был подобен опрокинутой металлической чаше безжизненного голубого цвета. На дне чаши был раскаленный шар солнца, изливавший свирепый зной, какой-то липкий жар, высасывавший жизненные соки из тел двух людей в лодке. Лодка поднималась и опускалась, как бакан; ветра не было. Океан был похож на тусклый остеклянившийся глаз больной собаки. Он был таким уже десять дней.
Элдригу казалось, что день придавил его тяжестью своего зноя. Голова его точно была заключена в футляр из раскаленного металла. Глаза его горели, губы потрескались и язык стал таким толстым, что едва помещался во рту. Тело жаждало влаги, все нервы трепетали ог этого неудовлетворенного желания. Когда он дотрагивался до уключин, они были раскалены. Когда он оглядывался кругом, он видел только тяжелое колыхание волн и пылающую кайму горизонта Когда он смотрел прямо перед собой, он не видел ничего, кроме бочки с водой, а за ней матроса Одвика.
Элдригу не было бы так неприятно, если бы здесь сидел кто-нибудь другой. Или если бы Одвик был человек другого типа. Потому что сначала вражда Элдрига к Одвику была просто враждой одного определенного типа к другому. Теперь она стала непримиримой и личной.
Когда Элдриг смотрел на руки Одвика, он вспоминал, как они отличаются от его рук. Руки Одвика были крупные, волосатые и мозолистые. Они были невероятно грязны. Ногти были обломаны и ободраны, а суставы превратились в узлы сухожилий и костей. Руки Элдрига были длинные, тонкие, быстрые и ловкие в движениях. Они были безукоризненно белые, пока солнце этих последних десяти дней не покрыло их густым золотистым загаром. Это были умные, гибкие живые руки; сильные, красивые, аристократические руки; руки человека, умеющего обращаться с тонкими инструментами.
Полученные отсюда выводы были достаточно ясны. И чем больше он думал, тем яснее они становились.
Он хотел было изложить эти выводы Одвику, — не мог же человек не понять их, если у него была хоть капля разума, — но достаточно было одного взгляда на его тупоумное лицо и тусклые, невыразительные глаза. Попытка была бы бесполезна. Он продолжал повторять выводы самому себе.
Он был Стефен Элдриг, невропатолог из Нью-Иорка. Репутация его была международной и он этого заслуживал. Он был не из тех, которые постоянно думают о своих совершенствах, его взгляд на жизнь был всегда слишком отвлеченный и аналитический, но было признано всеми, что он одна из звезд в своей специальности. В Париже был Лессеж, в Вене — Штраус, в Лондоне — Конвей и Элдриг — в Нью-Иорке.
Элдриг всегда говорил, что разум неоценим в мире, управляемом страстями и страхом. В мире, состоящем большею частью из таких отрицательных типов, как, например, этот человек, Одвик, сидевший по другую сторону боченка с водой. По крайней мере с дюжину лучших умов десятилетия спокойно отдавались в руки Элдрига и он спас каждого из них. К нему обращался и сенатор Рингольд, экономист Фенвик, иследователь Энтрим, финансист Эрмитэдж, артист Диллон.
Одвик же, вероятно, всю жизнь был матросом на корабле. Вероятно, он знал, как распределяется на корабле груз. Нет сомнения, что у него достаточно соображения, чтобы исполнить приказание, которое ему прокричит помощник штурмана. Может быть, он был знаком и с другой незатейливой работой. Короче говоря, такие как он миллионами толпились во всех концах земли, и руки и тела их были к услугам каждого, у кого в кармане есть доллар.