Главнокомандующим русских войск в Причерноморье генерал-фельдмаршал Григорий Потемкин подчинил Полю Джонсу эскадру, стоявшую в Днепровском лимане. Свой флаг контр-адмирал поднял на линейном корабле «Владимир».
И уже на следующий день встретился с генерал-аншефом Александром Суворовым, который командовал русскими войсками в районе Херсона-Юшбурна. Встреча была более чем теплой. Суворов говорил быстро и отрывисто:
— Наслышан, голубчик, наслышан. И очень рад видеть. Ваш приезд как нельзя кстати. Предстоят горячие денечки. Пора уже показать турке, где раки зимуют.
— Рад, что мы будем показывать это вместе, — ответил немногословный адмирал.
Эти два человека были похожи не только внешне. Много общего было в их характере и поведении. Они сразу прониклись друг к другу симпатией и стали большими приятелями. Вспоминая о Суворове, Поль Джонс писал: «Это был один из немногих людей, встреченных мною, который всегда казался мне сегодня интереснее, чем вчера, и в котором завтра я рассчитывал — и не напрасно — открыть для себя новые, еще более восхитительные качества. Он неописуемо храбр, безгранично великодушен, обладает сверхчеловеческим умением проникать в суть вещей под маской напускной грубоватости и чудачества, — я полагаю, что в его лице Россия обладает сейчас величайшим воином, какого ей дано когда-нибудь иметь. Он не только генерал России, но, пожалуй, наделен всем необходимым, чтобы считаться и первым в Европе».
Пока же и Суворов, и Поль Джонс готовились к предстоящим баталиям. Суворов возводил на Кинбурнской косе укрепления, Поль Джонс обучал команды и охотился по старой привычке за одиночными кораблями турок. И оба ждали подкрепление — гребную флотилию, которая вот-вот должна была подойти из Кременчуга. Наконец флотилия — 22 скампавеи под командованием контр-адмирала Нассау-Зигена — появилась в лимане. Теперь можно было помериться с турками силой.
И турки не заставили себя долго ждать. 17 июня 1788 года их флот покинул Очаков и подошел к устью Днепра. К вечеру невдалеке от Бугского лимана флоты сблизились на расстояние видимости и в наступившей темноте стали готовиться к завтрашнему сражению.
После полуночи, когда чернильная темнота окутала лиман, Поль Джонс велел спустить ялик. Переодетый в казака-запорожца он сел в него с двумя казаками-гребцами. Плыли бесшумно — уключины и весла были загодя обмотаны тряпками. Через каких-нибудь полчаса над яликом неожиданно нависла черная громада. Это был флагманский корабль турецкой эскадры. Откуда-то сверху доносилась гортанная речь турецких моряков. Противник тоже не спал, готовясь к бою. Осторожно продвигаясь вдоль борта, ялик достиг носа корабля. Адмирал встал на банку ялика, вынул из кармана мел и большими буквами написал на обшивке: «Сжечь. Поль Джонс».
Разведав, сколько у турок кораблей и каких, под утро Поль Джонс вернулся на «Владимир».
Утром, узнав об озорной выходке русского адмирала, командир турецкой эскадры капудан Гассан пришел в ярость:
— Клянусь аллахом, еще до полудня этот продажный англичанин будет болтаться у меня на рее! Кверху ногами!
Когда утренний туман рассеялся, флоты пошли на сближение. Турецкий флагман сразу устремился к «Владимиру», чего, собственно, и добивался Поль Джонс, предпринимая ночную вылазку и оставляя свой автограф на борту турецкого судна. В утренней тишине особенно отчетливо прозвучали первые пушечные залпы. Между сошедшимися флагманскими кораблями завязалась ожесточенная артиллерийская дуэль. Канонада стояла такая, что никто уже не слышал приказов командиров. Да и приказывать, собственно, было нечего — и без приказов каждый знал свое дело: канониры палили из пушек, били из ружей взобравшиеся на реи стрелки, пожарная команда в зародыше тушила очаги пожара. Погода стояла безветренная, и судно было окутано сплошным облаком порохового дыма. Людям казалось, что они попали в ад.
Не выдержав разящего огня русских пушкарей, турецкий флот начал отходить в сторону Очакова. Поль Джонс нервно кусал губы — неужели уйдут? И вдруг взгляд его просиял — на турецком флагмане с треском и скрипом начала валиться грот-мачта.
— Теперь он никуда не денется! — растирая по лицу смешанную с потом копоть, обрадованно прошептал адмирал и крикнул что было мочи: — Паруса к ветру! К абордажу готовсь!
И вот уже на палубу турецкого судна посыпались, как горох из мешка, русские моряки, вооруженные кто саблей, кто кортиком, а кто и ружьем со штыком. Не выдержав стремительного натиска, турки прыгали за борт, ища спасения в воде. 60 человек были взяты в плен, остальные погибли. Гассан-паши не было ни среди живых, ни среди мертвых. Как позже выяснилось, задолго до окончания боя, видя, что русские побеждают, командир эскадры сел в шлюпку и был таков. Его корабль был так исковеркан ядрами, что русские даже не стали тушить на нем пожар. Сняв с корабля все, что можно было снять, его оставили посреди лимана догорать в одиночестве.