Через день Суворов, Джонс и Нассау-Зиген начали приводить в исполнение вторую часть плана по уничтожению турецкого флота. Под вечер эскадра Поля Джонса и гребная флотилия Нассау-Зигена подошли к Очакову. Турки недоумевали: неужели русские решили сунуться под огонь крепостной артиллерии? Да от их флота щепки через час останутся! Но русские и не думали приближаться к крепости. Они легли в дрейф вне досягаемости крепостных пушек. Турки были в замешательстве: что задумали эти неверные? Наконец они решили, что противник ждет ночи, чтобы под ее покровом ворваться на очаковский рейд и добить эскадру капу-дана Гассана. Стремясь спасти флот, турецкое командование решило вывести его с наступлением темноты в открытое море и до прихода подкреплений отстояться в Аджибее (нынешняя Одесса). Именно на это и рассчитывали русские, затевая свой план. Ведь чтобы оставить Очаков и попасть в открытое море, турецким кораблям необходимо было пройти мимо Кинбурнской косы, где их поджидала ловушка, устроенная Суворовым.
Когда эскадра Гассан-паши поравнялась с косой, оттуда неожиданно для турок ударили две замаскированные батареи. Били раскаленными ядрами. После первых же залпов загорелись сразу несколько кораблей. При их свете наши артиллеристы получили возможность вести прицельный огонь. Один за другим вспыхивали в проливе новые факелы. Иные суда в суматохе выбрасывались на мель. Разгром турецкого флота довершили подошедшие с моря корабли Поля Джонса и Нассау-Зигена. К утру все было кончено. Шесть тысяч турок погибли, больше тысячи семисот сдались в плен.
За блестяще проведенную операцию по уничтожению вражеского флота, за флотоводческий талант, отвагу и смекалку, проявленные в этих сражениях, Поль Джонс был награжден орденом Св. Анны с муаровой лентой.
Затем наступило длительное затишье. Противники выжидали, накапливали силы, готовились к новым схваткам.
Одновременно с этим все больше ухудшались отношения между Полем Джонсом, другим адмиралом — посредственным командиром и преуспевающим льстецом Нассау-Зигеном, который все заслуги в уничтожении турецкого флота приписал себе, и всемогущим Потемкиным. А впасть в немилость к Потемкину значило поставить крест на своей карьере. Не унимались и старые «друзья» Джонса — англичане, которые не переставали строчить на него доносы. Общими усилиями недруги адмирала добились того, что в октябре в Херсон прискакал курьер с приказом Адмиралтейства об отзыве Поля Джонса в Петербург. Прощаясь с так полюбившимся ему моряком, Суворов подарил ему напоследок свою шубу — наступали холода, а дорога была неблизкой.
В Петербурге Поль Джонс промыкался без дел восемь месяцев. Вернее, его ожидало там дело, но… уголовное. Сразу же по прибытии в столицу он попал в скандальную историю, которую, судя по всему, ему подстроили его недоброжелатели. Судебное расследование установило, что адмирал ни в чем не был виноват. Его полностью оправдали. Однако в глазах общественного мнения он остался «человеком с подмоченной репутацией». Чего и добивались организаторы этого нечистоплотного «дела». Вокруг доброго имени моряка, как снежный ком, росли грязные сплетни. Поль Джонс, чувствовавший себя в морских сражениях, как рыба в воде, спасовал перед придворными интригами и кознями.
Воспользовавшись предоставленным ему двухгодичным отпуском с сохранением адмиральского жалованья, он уехал в Варшаву, где встретился со своим давним знакомым по Филадельфии времен американской освободительной войны Тадеушом Костюшко, а оттуда — в Париж.
Поль Джонс не узнавал некогда блестящую столицу Франции. Париж бурлил. Он, как и вся Франция, был охвачен пламенем революции. Все здесь для Поля было новым и непривычным. На него никто не обращал внимания, им не интересовались. Те, кто мог его помнить, кто был свидетелем его десятилетней давности триумфа, либо сидели в тюрьме, либо бежали за границу. У оставшихся своих дел было невпроворот. И все же адмирал не терял надежды. Выбрав время, он отправился в Конвент. Много не просил. Был согласен на любую должность — только бы во флоте, на море. Лишь бы не сидеть без дела! Ему пообещали подумать.