ИТОГ. От промежуточных выводов перейдем теперь к более широкому обобщению, где учитывались бы данные всех привлеченных дисциплин: геологии, археологии, генетики, этнографии и антропологии. Итак, есть веские основания заподозрить в истории образования Мертвого моря первоисточник последующих легенд о потопе. За это говорят: первое, потоп в Палестине был, и случилось это на памяти знакомого с градостроительством населения. Второе, гео- и этнопривязки в легендах, если таковые сохранились, часто не имеют ничего общего с местными условиями, но поразительно сходятся с условиями Палестины: горы расступились, хлынуло море, образовалось озеро, цель потопа — умерщвление исполинов. Указание на очень высокий рост жертв потопа, возможно, не вымысел, во всяком случае, народ — носитель потопной легенды заметно превосходил по этому показателю семитов и обликом походил на современных европейцев. Третье, наиболее восприимчивы и памятливы относительно этого события оказались жители города, находившегося в непосредственной близости от Мертвого моря (Кадеш).
Спрашивается: может ли этот свод аргументов, кстати, гораздо более полный, чем у других потопо-атлантологов, служить сколько-нибудь серьезным доводом в пользу предложенной гипотезы? Да ничуть. Разумеется, без геологического и археологического подтверждения вообще не было смысла заводить разговор на эту тему. Но сами по себе они — доказательства из разряда косвенных. Практически, единственно, что достигнуто, так это констатация факта потопа в Палестине, события, породившего миф о Лоте, как нельзя более удачно вписавшегося в общемировую традицию потопной литературы и повлиявшего на кораническую версию мифа. Вот все. Недоказанным остается главное: что именно история палестинской катастрофы была первоисточником всех других легенд о потопе. Только вселенская ономастика мифа (имена и названия), указывающая на дно Мертвого моря, способна дать решающие аргументы в пользу палестинской версии.
Точнее, условия еще жестче. Мало свести по ономастике одно, два, три «потопных» сказания к ономастике Палестины (в подобном случае трудно было бы исключить вероятность простого переноса из одного вторичного источника в другой). К прародине мифа должна сходиться вся или почти вся ономастика легенды, по крайней мере большая ее часть, с таким разбросом по географии, чтобы он заведомо исключил возможность попадания во вторичные источники. Вот каковы условия «игры». Никто их прежде не ставил — да и кому захочется обрекать себя на такую мороку — но только эти условия способны обеспечить чистоту, корректность и подлинную научность построений. Во всемирной ономастике — нерв проблемы мифа о потопе, его единственное безукоризненное решение. И слово теперь за ней.
ОГ ВАСАНСКИЙ
Греция. В Греции имели хождение несколько вариантов сказания о потопе. В одном из них, самом популярном, в роли «Ноя» выступал фессалийский царь Девкалион, в другом — беотийский царь Огиг. По-видимому, Огиг гораздо старше Девкалиона. Само имя беотийского царя стало в Греции нарицательным: словом «ogigios» снабжалось все, что хотели назвать древнейшим, извечным. Кроме того, от потопного предания об Огиге почти ничего не осталось, разве что его личность иногда связывалась с историей образования в Беотии Копацдского озера, якобы покрывшего своими водами несколько городов (Страбон).
Уже в наше время делались попытки, опираясь на местную геологию, доказать пусть не факт, так возможность данной катастрофы, и, наверно, эти усилия имели смысл, если бы не имя царя. Оно делает бессмысленным всякий поиск на территории Беотии. Дело в том, что на самом деле «Огиг» не имя царя, а название прославленного Библией мамбрийского дуба, изображение которого теперь можно видеть на любой иконе «Троицы Ветхозаветной». Остается добавить, что именно под дубом Огигом восседала за трапезой у Авраама триада богов (ангелов), прежде чем отправиться на разгром Содома и Гоморры. А это обстоятельство, в свою очередь, как нельзя лучше объясняет, откуда взялась в Беотии легенда об утонувших городах и почему уцелевший царь носил имя Огиг.
Скажем больше, нам по силам не только вернуть к палестинскому первоисточнику один из греческих вариантов легенды о потопе, но и объяснить имя царя, якобы пережившего катастрофу (сделать это, основываясь на греческом языке, невозможно).