Алтай. Практически тот же вопрос: откуда это? — хочется задать жителям сухопутного Алтая, когда узнаешь, что и у них было предание о потопе, и что лапландскому Айеке в нем соответствует Яйык — светлый дух, защитник людей, деятельный участник всех «потопных» перипетий.
Пруссия и Литва. Еще одна грань того же образа — прусское божество Око пирмс. Оговорюсь, прямых доказательств причастности Око пирмса к мифу о потопе нет, и поначалу на мысль о возможности таковой связи наводит лишь имя Око, безукоризненно совпадающее с именами нигерийского и перуанского потопных героев. Оправданием здесь может послужить то, что от мифологии древних пруссов вообще почти ничего не осталось, в основном списки богов, в которых прусский Око, оправдывая вторую половину своего имени (pirms — первый), всегда занимает почетную первую строку. Однако пользуясь обычным в науке методом реконструкции по данным родственных мифологий, можно легко восстановить, по крайней мере, одно прусское предание, где Око пирмс выступал в главной роли. Разумеется, это — миф о потопе.
Литовцам, ближайшим родичам пруссов, был хорошо известен этот миф. Главным организатором бедствия в нем назывался первенствующий среди богов — Прамжимас, т. е. тот же прусский Око пирмс, только без первой, потерянной за давностью события, частью имени божества (Око). В Литве рассказывали, что однажды, выглянув из окна небесного дворца, Прамжимас поразился царящей на земле неправде. Факт этот так сильно подействовал на божество, что он решил уничтожить греховное человечество. Были посланы великаны: Вода и Ветер, которые схватили Землю и стали трясти ее, пока все живое не утонуло. Случайно Прамжимас, грызя орех, снова выглянул из окна дворца и обнаружил, что несколько пар людей и животных спаслось на вершине горы. Прамжимас почувствовал сострадание, бросил вниз скорлупу ореха, она стала спасительным ковчегом. Бедствие минуло, люди разошлись по земле, одна пара осела в Литве и положила начало литовскому племени.
Белоруссия. Прежде говорилось, что у славян бытовало предание о некоем давнем поколении гигантов, погубленном богом за гордыню, и что звались эти гиганты «асилками» (или «оселками»). Однако, если быть совсем точным, то необходимо отметить, что так их звали только в Белоруссии и, пожалуй, только там представления об асилках занятно двоились: по одним версиям они явились жертвами катастрофы, а по другим — ее организаторами. Например, рассказывали, что асилки утопили под Минском в озере Диком церковь с людьми.
Однако не этот рассказ, мало чем отличающийся от других славянских вариантов мифа о потопе, с типичным для них упоминанием утонувших городов и церквей, привлек наше внимание и заставил включить его в главу, посвященную рефаимскому царю Огу. Дело в самом названии гигантов — «асилки».
Значение славянского слова «асилок/оселок» хорошо известно — «точильный камень». Так вот самое интересное, что происхождение слова «асилок» принято в лингвистике возводить к праиндо-европейскому слову «ак», якобы имевшему значение «камень», «каменное небо». Однако не оспаривая сейчас точности фонетической реконструкции, хочется оспорить справедливость реконструкции смысловой. Мне кажется, что слово «асилок» связано с глаголом «заостряю» (ср. перс, asal (осока, копье), арм. aseln (игла), инд. acris (грань, лезвие), курд, асег (шуруп, винт)). Восходит же происхождение этого слова к корню, от которого произошел рефаимский титул «ог» (царь), и представляет собой как бы графическое выражение все той же идеи иерархического превосходства. «Острие», «вершина», «гора» — таковы первоначальные значения слова, от которого образовано славянское слово «асилок».
Дополнительные аргументы в пользу справедливости нашей этимологии слова «асилок» и возведения образа белорусских асилков к образу рефаимского царя Ога может дать предварительный разбор ономастики платоновского мифа об Атлантиде. Тут сразу следует оговориться, что хотя рефаимская титуляция (см. ниже раздел, посвященный Лидии) встречается на страницах произведений великого философа, но непосредственно в мифе об Атлантиде царь Ог и дуб Огиг не упоминаются. Однако не будем огорчаться, нам пока достаточно того, что Платон воспользовался при изложении своего варианта мифа о потопе именем Атланта, именем, порождающим интересную цепочку ведущих в Палестину ассоциаций.