Несколько слов о происхождении имени царя Ога. Настоящее издание не предполагает развернутой лингвистической иллюстрации, но для любопытствующих скажу, что основой имени «потопного» героя послужило праиндоевропейское слово «yagha», первоначально значившее «старший», «предок», «вождь», «царь». Думаю, читателю, любящему русские сказки, будет интересно узнать, что к этому слову восходят образы старухи-людоедки бабы-яги, а с удвоением (редупликацией) — кикиморы и Кащея Бессмертного.
И последнее. Отыскание прародины не единственная проблема «потопной» мифологии. И на некоторые вопросы, связанные с ней, мы попытаемся ответить в последующих главах.
ВЕЛИКОЕ ДРЕВО МИФА
Гнев богов. Единообразие ономастики потопных преданий ставит мифолога перед непростой проблемой: откуда при одинаковости имен такой гигантский разлет в системе изложения материала — от крайне простой, незатейливой истории утопления асилками церкви в озере под Минском до громоздкого, многоходового талмудического рассказа о потопе? Действительно, расхождения в сюжетах легенд таковы, что не объединяй их ономастика, вряд ли можно было бы заподозрить происхождение их из одного гнезда. Все так, и не совсем так. В хаосе мифов о потопе, кроме системы в именах, есть и своя система в сюжетных построениях.
Грубо сюжетный свод потопных легенд делится на две категории: описывающих бедствие как явление локальное и как явление вселенское. В эти две схемы практически полностью укладывается все сюжетное многообразие потопной мифологии. Мифы о локальной катастрофе я называю «китежской» серией легенд (саму русскую легенду о граде Китеже мы будем разбирать особо), к ней относится и белорусское предание об асилках. Мифы, в которых говорится о вселенском бедствии, можно назвать «библейской» серией. На первый взгляд, ничего, кроме катастрофы, обе категории легенд не объединяет. Но на самом деле это не так, «библейская» история во всех ее видах — прямое продолжение «китежской» легенды. И наша следующая задача показать, в чем заключается связь и преемственность обеих сюжетных схем.
О месте «китежской» легенды в потопной мифологии можно сказать, что она является корнем, из которого выросло могучее древо этой мифологии, преданием-основой всего необъятного свода «потопных» сказаний. Практически «китежская» легенда, особенно в ее русском варианте, не миф, а историческое свидетельство, сформировавшееся едва ли не сразу же вслед за бедствием. Схема его выглядела приблизительно так: стояли в долине города, нахлынуло море и затопило их, образовалось озеро, ставшее для уцелевших после катастрофы предметом почитания.
Со сменой времен историческое ядро сказания стало обрастать, как дно корабля ракушками, чертами и деталями мифологического порядка, пока они в конце концов полностью не скрыли под собой исторические реалии первоначального рассказа. И выяснение того, как это произошло, анализ основных этапов мифологического оформления «китежской» легенды — главная цель данной главы.
Первый росток мифа в потопной истории пророс тогда, когда палестинские сказители, поначалу просто, без затей рассказывавшие о потопе в долине Сиддим, задумались над такой важной проблемой как причина бедствия. Допустить, что катастрофа была следствием игры слепой стихии, эгоцентричное первобытное мышление наших предков не могло. Видя во всем происходящем замкнутую на человеке причинно-следственную цепь, они, естественно, и в палестинской катастрофе склонны были подозревать высший промысел. И весь вопрос заключался в уяснении, в чем этот промысел состоял.
Поначалу праиндоевропейские сказители причину катастрофы объясняли наиболее естественным для их понимания образом — гневом богов. Если быть совсем точным, гнев богов, по мнению рассказчиков, вызвало пренебрежение палестинцами правилами гостеприимства: они плохо приняли явившихся к ним под видом людей богов и поплатились за это. Так объясняют бедствие очень древние фригийская, ликийская, пелазгийская легенды о потопе, библейское предание о Содоме и Гоморре, филиппинская сказка Тамариндового озера, потопная легенда Каморских островов и островов Палау. Таким образом, судя подревности, широте географии и архаичности социальных установок данная версия более других вправе претендовать на звание первейшей, изначальной.
В дальнейшем же, сохранив первоначальную установку на взаимосвязь между людьми и состоянием природы, сказители стали толковать причину бедствия много шире: богоборчеством допотопных людей, их нравственными и физическими изъянами.