Раньше друг с другом в одну перемешаны
будучи форму,
В гибельной распре затем отделились одно
от другого
И среди эфира свое неизменное заняли место
Звезды, а также луна и пути неуклонные
солнца.
Пел он, как горы вознеслись, как громко
шумящие реки
С нимфами вместе возникли, а также
и всякие гады…
После ознакомления с конспектами праиндоевропейского «шестоднева» читатель, думаю, уже хотя бы отчасти может представить себе, что могло бы произойти с «китежской» легендой, т. е. историей локального бедствия, если бы сказитель взялся пересказывать ее в образах и красках мифа о первых днях творения. Ниже мы в деталях, по «дням» проследим процесс насыщения «китежской» легенды космогоническими элементами. Но прежде приведем одну крайне любопытную версию «потопной» легенды, все очарование которой заключается в том, что в ней стихийное бедствие поставлено в прямую зависимость от того, будет или не будет принят местными жителями в качестве космогонического базиса праиндоевропейский «шестоднев».
Живущие в Новой Зеландии полинезийцы-маори рассказывали, что было время, «когда люди размножились на земле, но везде воцарилось зло, племена постоянно ссорились и воевали друг с другом. Люди перестали чтить бога Тане, сотворившего мужчину и женщину, и открыто осуждали это учение. Два великих пророка провозглашали истину о разделении неба и земли, а люди насмехались над ними, называя их лжепророками и утверждали, что небо и земля с самого начала существовали в том же виде, как и теперь». Далее в мифе сообщалось, что пророки, сторонники эволюционной модели космоса, построили плоты и магическими заклинаниями вызвали потоп, утопивший всех, кто стоял за теорию космической неподвижности. Вот такая история. И присутствующая в ней взаимная увязка между мифом о потопе и мифом о сотворении мира может считаться первым шагом на пути полного их отождествления.
«День первый». Прежде, значительно забежав вперед, мы рассказывали, почему и как под видом «Ноя» и его жены в «китежскую» легенду были внедрены «Адам» и «Ева» — образы шестого дня творения. Теперь пришло время вернуться к привычному порядку и, развернуто излагая историю каждого «дня», данную нам выше конспективно, показать все этапы «шестодневной» трансформации «китежской» легенды в «библейский» миф о всемирном потопе, начав с первого «дня» космогонии.
Мир начался с хаоса. «Прежде всего во вселенной Хаос зародился». Далее Хаос почувствовал некое томление (Эрос — у греков, Желание — у финикийцев) и под воздействием этого томления разделился в самом себе на небо и землю. Земля в тот момент была залита первозданными водами и не показывалась еще суша на ее мокром лице.
Такую картину первого «дня» или первого этапа сотворения мира рисовала праиндоевропейская космогония. И именно ею подменили сказители историческую картину потопа в Палестине. Образ залитой первозданными водами земли из «шестоднева» создал новый, как бы не связанный с «китежской» легендой, «всемирный» вариант мифа.
Правда, произошла эта подмена не везде и не сразу. Мифографы еще какое-то время пытались примирить исторический озерный вариант с мифическим всемирным. Достигался этот компромисс приемом обратного хода: рассказывали, будто озеро разлилось и залило своими водами весь мир. В Уэльсе рассказывали, что карлик Эйвэнс или Эйденс вызвал разлив озера, воды которого затопили всю землю. Жители Новых Гибрид сообщали, что у некого Тагаро был пруд с соленой водой и рыбами, его дети повредили ограду пруда и разлилось море. Канадские индейцы племени монтанья рассказывали, что некое могущественное существо, которое они называют Мессу, воссоздало мир после того, как он был разрушен великим потопом. По их словам, Мессу пошел однажды на охоту, его волки, которые заменяли ему собак, вошли в озеро, откуда больше не возвратились. Мессу тщетно искал их повсюду, пока птица не сказала ему, что видела волков, затерявшихся на середине озера. Он пошел вброд по воде, чтобы выручить волков, но озеро разлилось, покрыло землю и разрушило весь мир.
Однако прошло время, и в описаниях катастрофы стала- безраздельно царить картина первого дня творения: земля, залитая первичными водами, и набухшее ливнями грозовое небо над ней. После этого особенно выросла в описаниях бедствия роль неба. Будучи равноправным земле началом, небо своими дождями и молниями наравне с первозданными водами стало участвовать в уничтожении греховного человечества, а иногда, в наиболее поздних версиях даже доминировать в одиночку, без помощи моря, губя людей. Поэтому место, отводимое в мифе небу, вполне может считаться показателем большей или меньшей его архаичности: чем весомей доля дождя и молний в описании катастрофы, тем новей легенда.