Заключая на этом раздел, посвященный исследованию места элементов второго дня «шестоднева» в системе потопных мифов, необходимо констатировать одно: «шестоднев», картиной первичных вод из первого дня сделав потоп всемирным, казалось, обрек человечество на полное уничтожение, но он же с помощью образов второго дня творения спас его, дав помощника — богоптицу и убежище — «арарат». Более того, будущее покажет, что ВСЕ бесчисленные помощники и убежища «Ноя», какие бы облики и формы они не принимали, все они берут свое начало в элементах второго дня «шестоднева»: богоптицы и добытой ею со дна первичных вод «пены, яко ил».
День третий. Начать рассказ о месте третьего дня «шестоднева» в «потопной» мифологии следует с того, что характернейшей чертой его является мучительность вживления этого отдела космогонии в ткань «потопной» легенды. Ни в каком другом случае белые нитки, скрепляющие предание о потопе с космогонией, не лезут в глаза столь явственно как в этом. Дело в том, что в третий день согласно «шестодневу» были сотворены светила: солнце, луна, звезды. И как бы ни сопротивлялась душа мифографа дикой мысли об отсутствии до потопа солнца и луны (но при наличии людей), будучи до конца последователен в своей привычке пересказа «потопного» мифа в образах и красках космогонической концепции, он не имел права умолчать о том, что до потопа светил на небе не было.
И слова эти были произнесены. Насилуя мифотворчеством свой здравый смысл, древние перуанцы утверждали, что впервые люди увидели солнце после потопа с вершины острова Тити-кака; индейцы киче говорили, что впервые солнце появилось после того, как их спасшиеся от потопа предки взобрались на гору Хакавиц; индейцы ябарана верили, что солнце вылетело из одной таинственной корзинки одновременно с излившимися из нее потопными водами. Все эти примеры можно было бы посчитать плодом особенного латиноамериканского творчества, но тоже самое утверждали живущие на Малаккском полуострове представители племени бенуа-джакан. Они рассказывали, что, когда пара их предков, спасшаяся от потопа, прогрызла борт ковчега и вышла на сушу, «все было покрыто мраком; не было ни утра, ни вечера, потому что солнце не было сотворено».
Существовали версии мифа, в которых говорилось, что до потопа отсутствовала и луна. Например, живущие в Боливии чиб-ча-му иски рассказывали эту легенду так: «В далекие времена, еще до того, как луна стала сопутствовать земле, люди, населявшие плоскогорье Боготы, жили как настоящие дикари: они ходили голыми, не умели обрабатывать землю и не было у них не законов, ни обрядов.
И появился среди них некий старец. Говорят, он пришел из долин, что лежат к востоку от Кордильер, из Чингасы, и, как видно, принадлежал совсем к другому племени, потому что у него росла длинная густая борода. У него было три имени: Бочика, Немкетеба и Зухе. Старец научил жителей Боготы носить одежды, строить хижины, заниматься земледелием и жить общинами.
С собой он привез жену, и у нее тоже было три имени: Чиа, Юбекайгуайа и Хувтака. Но только прекрасная Чиа была очень злой женщиной — всегда и во всем шла она наперекор своему мужу, а тот желал людям только добра. Чиа заколдовала реку Фунсу, и она вышла из берегов, затопив всю долину Боготы. Много жителей погибло во время этого наводнения. Лишь кое-кому удалось спастись; они вскарабкались на вершины окрестных гор.
Разгневанный старец прогнал Чиа прочь, подальше от земли, и она стала луной. С тех пор Чиа освещает нашу землю по ночам».
Видимо, сходная легенда бытовала в преданиях легендарных, пелазгов — предшественников греков на земле Эллады. Вывожу это из характерного для античной литературы клише, обычно прилагаемого к пелазгам эпитета — «долунные». Термин «долунные» пелазги» не был оставлен в покое до сего дня, некоторые ретивые писатели из околонаучной среды объявляли этот термин ясным свидетельством в пользу теории, будто потоп явился результатом перехода луны на околоземную орбиту. Следуя этой логике, нам пришлось бы признать, что до потопа земля в солнечную систему не входила, благо, легенд, сообщавших об отсутствии солнца до потопа, предостаточно. Что очевидный нонсенс.
Однако нам сейчас по силам нечто большее, нежели простое признание нонсенсом мифографических бредней по части отсутствия до потопа солнца и луны. Теперь можно назвать их первоисточник — сцепка между «потопной» легендой и третьим «днем» праиндоевропейской космогонии.
Противоречие между историей потопа и рисуемой картиной небесных явлений, судя по сравнительно небольшому числу буквалистко-наивных легенд, издавна смущало самих сказителей. Поэтому приведение данного места рассказа о потопе в соответствии с нормами здравого смысла (эвгемеризация) стала одной из самых насущных задач.