Гуляя как-то в центре Москвы, обратил внимание на то, что несколько десятков обычных лавочек вроде бы стали произведениями искусства. Их раскрасили в разные цвета, подновили и преобразили. Пришли несколько десятков молодых людей с кистями и банками с красками, выбрали свою лавочку и стали ее разрисовывать. Поразительно, но большая часть рисунков — это цветовые вариации, нефигуративная живопись. Где-то есть намеки на телепередачи, на мистические ритуалы, на рекламные щиты. Но героев здесь нет. Это объекты, лишенные человеческого присутствия, в том числе и в художественном смысле. Такое ощущение, что все лавочки разрисованы одними и теми же людьми, хотя некоторые подписи свидетельствуют о том, что создавали эти уличные рисунки-объекты разные художники. Да и сами подписи — это намек на то, что все — всерьез и что перед нами хоть и парадоксальная живопись, но живопись, хотя все же это не искусство, а его имитация.
Чтобы как-то возвысить межумочные попытки выразить свое художественное начало, придумали красивый термин — искусство аутсайдеров. Все-таки искусство, хоть и не искусство, поскольку создано оно далекими от искусства и реальности людьми, находящимися на излечении в психиатрических клиниках. Авторы термина признают его неаутентичность подлинному искусству, называя своих героев аутсайдерами, что как-то не особенно правильно с медицинской и этической точек зрения. Но, пусть с оговорками, это хочется признавать искусством, то есть творческой деятельностью, хотя очевидно, речь идет о клиническом случае, о такой форме протекания психического недуга, о таком способе откровения по поводу своего «я», что, возможно, по-своему интересно, но все же далеко от искусства, во всяком случае, от искусства как способа открытия действительности, а не только нереализованного потенциала в творчестве.
Таким образом, все, что никогда не станет искусством, правильнее называть именно искусством аутсайдеров, используя его определение как можно широко. Сюда надо включать и все граффити, где бы они ни появлялись, и все, что претендует на живопись, но по своей сути является духовным эксгибиционизмом, показывая что-то ущербное, болезненное, зажатое в тиски нереализованности надрыва. Почему картина Мунк «Крик» с женщиной, чье лицо перекошено гримасой страха, — живопись, а крик отчаяния, нашедший свое выражение в граффити, не может быть искусством, очевидно еще и потому, что живопись так или иначе ориентируется на зрителя, то есть учитывает зрительское восприятие. Да, и граффити любого рода учитывает зрительское восприятие даже в таком крайнем случае, как рисунки психически больных людей, которые не могут порой адресовать свое творчество обычным зрителям. Граффити «издается» для любого зрителя. Оно делается для всех и каждого и потому еще и не готово быть искусством, поскольку живопись соотносится со зрительским восприятием, отражая в себе дух и запросы времени, специфику национального самосознания и духовные искания тех или иных групп интеллектуалов, а здесь послание в пустоту.
А парадокс граффити, как вообще всего, что можно назвать искусством аутсайдеров, в том и проявляется, что, будучи попыткой заявить о себе, обратить на себя внимание, оно безличностно. Чаще всего это иностранные слова, написанные без пробелов, буква в букву, или наскоро сделанные надписи на русском языке. В них ощущается торопливость, поспешность, очевидная обреченность и тоска по идеалу. Собственно говоря, это признание того, что что-то не получилось, хотя и выдается за эпатаж, за вызов обществу. Эпатажа и вызова обществу вполне хватает и в достаточно респектабельных галереях, но там это обставлено иначе и воспринимается публикой концептуально.
Здесь, в рисунках на стенах домов, заметнее уже не крик отчаяния, а само отчаяние, водившее рукой безымянных художников, примирение их с творческой нереализованностью и печальный итог жизни ли, желанию ли рисовать — бог весть? Но с чем сложно спорить — все граффити, если на них задержаться взглядом, вызывают грусть и только грусть. В них нет будущего, нет завтра и послезавтра, как в хороших картинах. В них только заметно настоящее, мрачное и жестокое, с изломанностью судеб и извилистостью поисков себя, что отражено в этих городских антишедеврах. И поэтому тоже это не искусство, а что-то другое.