Она еще только собирается открыть свое тело прозрачным струям воды, и наш герой видит лишь луноподобное лицо и фигурку, укутанную бесценными тканями. Совсем немного в сравнении с тем, чем доводилось любоваться шаловливому Кришне, стянувшему одежды у плескавшихся в реке пастушек. Совсем немного? Но и это непростительный проступок, за который каждого, кто только будет обнаружен, ожидает страшная казнь.
В чем же дело? А в том, что созерцание царственной, чужой красоты запретно. Оно — вид бесчисленных табу, опутывающих жизнь людей. И потому пустеют улицы, когда появляются паланкины, несущие сказочных царевен. Потому чачваны закрывают до самых глаз женские лица, а чадры и паранджи окутывают соблазнительные фигурки с головы до пят. Потому-то на здоровенном металлическом щите у въезда в уже не сказочный, а вполне осязаемый иракский город Эн-Неджеф повелевающе сверкают слова: «Женщина! Прикрой свое тело!».
Вполне понятно, что если одним нельзя смотреть, то другим должно быть стыдно показывать то, чего не должны видеть другие. Третьим же неуместно изображать запретное.
Но вот на что и почему накладывают суровое табу? Что стыдно и что, относящееся к человеческому облику, то там, то тут оказывается «вне игры» и даже вне культурного языка, как в старой забаве, где, чтобы не проштрафиться, надо «да и нет не говорить, черное и белое не называть»?
Обилие этих запретов поражает своим многообразием, а то и явной противоречивостью. Здесь кутают тело, но открывают лицо, а где-то там прячут от посторонних глаз и лица; и героини поэтично-ироничного «Белого солнца пустыни» вздымают вверх подолы, чтобы прикрыть ими очаровательные носики и щечки, которые не должен видеть посторонний мужчина.
Где-то так обнажают женскую грудь, что платье начинает напоминать поднос, несущий на себе лакомый плод.
При этом в свое время в самых престижных и благопристойных заведениях, таких, как Берлинская опера, по указу его величества прусского короля женщины с чересчур робкими вырезами, чтобы посетить представление, должны были вооружиться ножницами, услужливо предоставляемыми гардеробщиками, и расширить поле обозрения до требуемых размеров.
Наступают иные времена — верхняя часть женского тела окунается в ткани, но зато ноги, некогда заботливо укрытые целыми потоками дорогостоящих материй, отдаются во всевластие мини, скорее подчеркивающих и привлекающих внимание, нежели прикрывающих…
А где-то ходят совсем нагишом. Или почти нагишом. Но, оказывается, и тут могут быть свои условности. Представьте, например, такую сценку: группа совершенно обнаженных африканок весело хохочет. Над чем или, точнее, над кем они смеются? Над воинами племени макололо, сопровождающих экспедицию Левингстона. В чем же дело? Оказывается, в том племени, где женщины ходят нагими, у мужчин принято и спереди и сзади закрывать свое тело свисающими с пояса кусками ткани. У воинов же макололо прикрыт лишь перед, и их вид в глазах аборигенок — непристойность, заслуживающая осмеяния.
В искусстве пристойного прикрытия «самого-самого» вообще много неясного. Так, если европейскими мастерами живописи и ваяния широко использовались фиговые листки, прилепленные к нагим телам, то на Дальнем Востоке дело обстояло подчас наоборот: нередко можно было встретить изображения любящих пар, все тела которых укутаны в халаты, за исключением… детородных органов.
Если мы начнем искать истоки такой разноголосицы в видении пристойного и непристойного, положенного и запретного, то, пожалуй, и по сей день не сможем ответить на многие вопросы с уверенностью математика, решившего задачу раз и навсегда. Однако за пестрым покровом разнородных «можно», «необходимо», «нежелательно», «некрасиво», «нельзя», «ни в коем случае» все-таки прослеживаются поразительно целостные нити. Проследим же за некоторыми из них, уводящими нас в мир сокровенных чувств и верований, затрагивающих не только тела, но и волосы, и самые различные детали одежды.
Вот перед нами Орлеанская дева. Ее скоро взведут на костер; и она, обвиненная в ведовстве и выполнении указаний дьявола (прямо шпионка Нечистой силы!), будет обречена на мучительную гибель в пламени. Обвинение будут подтверждать тем, что даже в заключении, почти до самого своего конца, она не снимала мужскую одежду. Разве это не улика? Ведь еще в Писании сказано: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок перед Господом, Богом твоим, всякий, сделающий сие».