Для нас здесь неважно, насколько достоверен этот эпизод, точно так' же, как не важно, насколько достоверна сцена гибели персидской княжны в песне о Стеньке Разине. Важнее иное, то, что в сознании людей, рассказавших о таком конце султана, подобный всплеск эмоций не был чем-то неестественным.
Но почему же нагота (коснемся хотя бы только ее) вызывала и способна вызвать поныне целый шквал убийственных не только для других, но и самоубийственных эмоций?
Что здесь — чувство собственности и слитое с ним чувство унижения, когда посторонний вторгается в нечто сокровенное, предназначенное лишь для тебя? Чувство особенно невыносимое, если ты — султан, годы и годы державшийся на вершинах власти.
Не будем отметать и этого предположения, но, вполне вероятно, не только это. Ведь мы знаем, что и нагота совершенно чужих жен способна «на полном серьезе» выводить из себя. Где истоки такой реакции? Они в немалой мере скрыты в давних традициях и верованиях, где нравственное сливается с магическим, в той жизни, когда все самое ценное и самое уязвимое стремились уберечь от сглаза. Поэтому-то известны племена, для которых и принятие пищи — акт, окрашенный волшебной кистью колдовства, а значит, и сокровенный, требующий уединения.
Детородные же органы еще уязвимей и, следовательно, значительней, чем рот. Ведь в них заключена жизнь не отдельного лица, а целой цепи поколений. Да и действуют они презагадочнейшим образом, зачастую словно совершенно независимо от того, кто ими обладает, будь то мужчина или женщина. Значит, именно они нуждаются в особой защите от постороннего глаза. Так, по-видимому, постепенно рождается чувство стыда и ощущение безнравственности наготы.
Любопытно, что в эталонно-знаменитом античном искусстве в первую очередь закрывается именно тело женщин. Что это? Выражение несвободы и знак того, что видеть ее всю должен только определенный мужчина? Или?.. Или к этому примешивалось осознание, либо трудно выразимое словами ощущение особой уязвимости женского тела?
Казалось бы, должно быть как раз наоборот: мужская плоть, когда дело доходит до интимной близости, порою куда более капризна, чем женская. В средние века кое-где в Европе вообще вставала очень щекотливая проблема: иные мужья, вполне пригодные для любви, если дело доходило до «чужих» дам и их дочерей, оказывались неспособными выполнять свои супружеские обязанности. Иначе как вмешательством нечистого такие казусы объяснить не могли.
Может быть, античности, еще не знавшей раннехристианского неприятия плоти и плотских удовольствий, были не ведомы и иные психические и психофизиологические помехи интимной близости мужчин и женщин? Значит, и проблема «мужской силы» или слабости не была еще столь же актуальной, как в более поздние времена?
А может быть, дело еще и в том, что стремление поплотнее укутать женское тело было связано с представлениями о значимости материнства и женского лона, из коего являются на свет новые человеческие существа? Иначе говоря, чья-либо личная активность в половой жизни и подвиги древнейших казанов воспринимались как нечто мало существенное в сравнении со способностью женщины рожать. Тем более что в совсем уж незапамятные времена, как полагают, существовал промискуитет, т. е. беспорядочные половые связи, и одного не слишком удачливого продолжателя рода человеческого могли без всяких осложнений заменить другие. Всякие же там «Камасутры» и «Жизнеописания Эзопа», где уделяется внимание «постельным» доблестям мужчины, плоды куда более позднего этапа человеческого развития. Таким образом, можно предположить, что античные ваятели в какой-то мере запечатлели в своих статуях то восприятие тела, которое зарождалось и крепло задолго до появления самих статуй…
С другой стороны, наложение фактически многовекового запрета на изображение в произведениях искусства именно мужских половых органов может, вероятно, свидетельствовать о том, что со временем, по мере смены социальных ролей, развития «малых» семей и чувства собственности, акценты стали смещаться с женщины-роженицы на мужчину-хозяина и оплодотворителя. Минули тысячи лет, но и сегодня к порнографии в первую очередь относится демонстрация показанного анфас мужского, а не женского тела. Отчасти это связано с самой анатомией. Отчасти же с тем, что порно (в кино ли, на сцене ли) — один из моторов шоу-бизнеса. Исторически же сложилось так, что века и века в сфере развлечений «работали» нагие или демонстративно сексуальные женщины. Такая женщина порою достигала изумительных вершин, выводивших ее за круг просто игрушки. Вспомним гетер Эллады, гейш Японии, баядер Индии… Мужчина же, демонстрирующий свою плоть, — это Ванька-холуй, фигляр, объект презрения и насмешек. И, возможно, поэтому, а, точнее говоря, в том числе и поэтому, публичное обнажение мужских гениталий воспринимается как нарушение всякой меры… Не отсюда ли и возможный взрыв эмоций при бесконтрольной демонстрации такой наготы?