Мнѣ кажется, что приведенныхъ мною доказательствъ, очевидныхъ изъ самого протокола, въ совокупности съ тѣми противорѣчіями, которыя выставлены мною въ апелляціонной жалобѣ и которыя я не повторяю здѣсь, не желая утомлять гг. судей, слишкомъ будетъ достаточно для того, чтобы признать показанія этихъ свидѣтелей незаслуживающими никакого вѣроятія. Затѣмъ остаются свидѣтели, не бывшіе очевидцами.
Показаніе дворника нисколько не разъясняетъ самаго дѣла. Онъ показалъ только, что Константинова просила его вызвать горничную Олимпіаду — этого никто не отвергаетъ. Но тотъ же дворникъ показываетъ, что больше онъ Константиновой не видалъ, и не подтвердилъ ссылки на него Пуговкина и горничной, будто онъ два раза вызывалъ Олимпіаду. Такимъ образомъ, показаніе его скорѣе уличаетъ въ неправдѣ и заученныхъ пока заніяхъ Пуговкина и горничную. Перехожу къ показанію Мурашевой. Она прямо отвергла ссылку на нея Пуговкиныхъ, будто она была за дверью и слышала разговоръ Константиновой съ самой Пуговкиной, слѣдовательно, какъ свидѣтельница по слуху, не имѣетъ никакого значенія. Показаніе же ея о томъ, что Константинова по приходѣ Мурашевой просила у нея прощенія, указывая на Каулина, тоже не имѣетъ важности, потому что если бы и было что нибудь подобное, то это было вынуждено кулаками Пуговкина, заставившаго Константинову изъ чувства самосохраненія показывать то, что угодно было самому Пуговкину.
Еще одной изъ уликъ для обвиненія Константиновой послужило судьѣ мнимое сознаніе ея, сдѣланное будто бы при свидѣтеляхъ, и затѣмъ, вслѣдствіе этого сознанія, посылка за Каулинымъ въ Московскій трактиръ. Но едва — ли эта улика выдерживаетъ даже слабую критику. Я полагаю, что обстоятельство это, напротивъ, служитъ одной изъ лучшихъ уликъ противъ обвинителей. Относительно сознанія Константиновой я только скажу одно, что такъ какъ нынѣ доказаны грубыя и насильственныя дѣйствія Пуговкина, то о правильности сознанія изъ подъ кулака, изъ опасенія, можетъ быть, сдѣлаться даже изуродованною, можно допустить всякое сознаніе.
Итакъ, вотъ тѣ данныя, которыя послужили мировому судьѣ достаточнымъ поводомъ для обвиненія Константиновой. Я увѣренъ, что съѣздъ, строго взвѣсивши и оцѣнивши добросовѣстность и справедливость этихъ показаній, не придастъ имъ той силы и значенія, какое было дано мировымъ судьею.
Обращусь къ другой сторонѣ медали, а именно къ отвѣтственности Константиновой, еслибъ даже и была какая — нибудь возможность признать ее виновной. И такъ, допустивъ, что все, заявленное повѣреннымъ истцовъ, есть чистая, голая истина, и что Константинова дѣйствительно пріѣзжала къ Пуговкинымъ съ цѣлью склонить Марью Федоровну на любовную связь, и при такомъ — я прошу замѣтить, — только предположеніи, возможно ли примѣнить къ поступку Константиновой тотъ законъ, которымъ руководствовался мировой судья при рѣшеніи этого дѣла? Для лучшаго разумѣнія, я, согласно съ рѣшеніемъ судьи, раздѣляю дѣйствія Константиновой на два отдѣла: 1) проступокъ сводничества, и 2) оскорбленіе дѣйствіемъ Пуговкиныхъ.
Прежде всего, мнѣ кажется, въ данномъ случаѣ слѣдуетъ обратить вниманіе, — былъ ли совершенъ Константиновой проступокъ сводничества, или только она покушалась на него, или же только дѣлала приготовленія къ совершенію проступка. Отвѣтъ не труденъ, и разрѣшенія его мы поищемъ въ самомъ протоколѣ мироваго судьи и въ показаніяхъ свидѣтелей и обвинителей. Изъ свидѣтельскихъ показаній видно, что Константинова, пріѣхавъ въ первый разъ 22 октября, вызвала горничную и просила ее передать хозяйкѣ, Марьѣ Федоровнѣ, что будто бы Николай Ивановъ Каулинъ влюбленъ въ нее. Тоже самое повторилось и второй разъ. Прошу замѣтить, что оба раза Константинова не домагалась личнаго свиданія съ г-жею Пуговкиною. — Вотъ единственное дѣйствіе, въ которомъ могла бы быть обвинена Константинова. Посмотримъ же теперь, что сдѣлали Пуговкины съ самаго начала, узнавши отъ горничной о пріѣздѣ Константиновой. Мы видимъ, что вмѣсто того, чтобы предупредить проступокъ, остановить его, они, трудно понять, съ какою цѣлью, стараются, напротивъ, подстрекать къ совершенію проступка, дѣлаютъ западни, вызываютъ сами на оскорбленіе. Судъ самъ обсудитъ, насколько подобныя дѣйствія добросовѣстны. Съ перваго же раза они приказываютъ горничной притворно высказываться, что она боится сама сдѣлать это предложеніе, просить у Константиновой совѣта, какъ лучше это сдѣлать, и, наконецъ, горничная, чтобы завлечь, обѣщается переговорить съ барыней. Этого мало. Во второй пріѣздъ горничная, по наставленію Пуговкиныхъ же, прямо говоритъ Константиновой, что порученіе ея передала барынѣ и что послѣдняя сомнѣвается только, чтобы Каулинъ далъ такое предложеніе, и потому желаетъ лично переговорить съ нею.