Он — военный лазутчик во вражеском стане…
И Баландин чокался с отцом иереем…
Решетилов с Марией Николаевной — на правах старых знакомых.
Пусть он похлопывает ее по руке — ему можно. Для него и нос можно сморщить смешной гримаской.
Он — важный гость, он — головой выше всех, — разве она, женщина, не чувствует этого? И потом, с ним удивительно просто…
— Мария Николаевна, — шепчет ей Решетилов, — смотрите, какое интересное лицо? — указывает на Баландина.
Призакрыла один глаз, покосилась (как бы не фыркнуть!) и снисходительно, как знаток:
— Пожалуй…
— Давайте с ним познакомимся? — затевает Решетилов. — Весело!
— Начинайте, — толкает она.
— Слушайте, кооператив! — мальчишествует Решетилов.
Баландин вздрогнул и точно твердую руку друга ощутил.
А та, как сообщница, смотрит не то насмешливо, не то ласково.
— Бука вы, — назидательно выговаривает в общем шуме.
А через полчаса, когда гомон за столом, как гремящий оркестр, слил отдельные голоса, под сенью этого крика Решетилов, Мария Николаевна и Баландин сидели уже рядом. По праву пьяных отгородились и горячо обсуждали вопрос о предстоящей лыжной прогулке.
— И вы, — к Баландину, — обязательно должны ехать. Обязательно!
Луна — как фонарь в пивной у Гартмана.
Тень густая вдоль забора.
Плохо, что подмораживает, а полушубок вытертый.
А славно, если бы во всех домах — по большевику. За каждого, скажем, по пятерке награды — один, два… восемь… четырнадцать — квартал кончился. Четырнадцать по пяти — семьдесят.
Это фарт.
Каждую ночь по семидесяти рублей! Вот жизнь-то была бы!..
Даже засмеялся Горденко. Он — веселый, смелый. Ни бога, ни чорта.
— А к тому же — мы статья особая. Мы — государственная тайна!
Ага, подворье, Над глубоким, как шкаф, крытым крыльцом едва заметная вывеска: «Номера для проезжих Кудашова».
Соображает Горденко:
— В ограде флигель. Там живет. Выход один — на улицу, через калитку, рядом с крыльцом. На улице торчать — не дело. И полез в крыльцо. Примостился у стенки, в темноте удобно. И улицу видно, а через щель — и калитку.
Озяб и раздражился:
— Всегда таз. Сволочи! Ты приходишь на место во-время, а наряд запаздывает. Агентуру ждать заставляют — собаки! Напишу рапорт начальнику, — и забывая, — эх, курить нельзя…
Еще раз припомнил черты Архипова.
— Не ошибусь. Дрыхнет, — поди, и не знает… Спи, спи, милый… Это что?
Прислушался — голоса. Милиция? Нет, с другой стороны. Ближе. Осторожно вытащил наган.
— Вот и обитель наша… Постойте… Да — Кудашева. Сергей Павлович?
— А итти-то в комнаты не хочется после той мерзости…
Решетилов запротестовал.
— А спать? Завтра у нас весьма рабочий денек. И еще перед сном потолкуем.
Входили на крыльцо.
— Ну, темень, — говорил Баландин, осторожней, тут ступеньки, дальше дверь. — Но как это счастливо вышло…
Решетилов довольно отозвался:
— Полковник совсем обалдел от водки. Даже роту мне назвал — шестая.
И, вполголоса, серьезно напомнил:
— Значит, завтра, как можно раньше гонца в это Логовское. Не предупредим — как цыплят мужиков подавят. Ну, отворяйте дверь…
— Постойте, у меня некоторая идея… А что, если этим гонцом Архипова отправить? О котором я сейчас рассказывал?
— Входите, входит? — там потолкуем.
Вошли, дверь закрылась. Тишина.
Горденко с трудом перевел дыхание. Сам себе не верил. Было только сознание бесконечного своего сейчас величия и значительности.
Что начальник контр-разведки! Он, он — Горденко в эту секунду ось всего. Не решался даже двинуться. Не ошибся ли? Нет. Плотный, пожилой — новый уполномоченный по снабжению. Другой — кооператор. При луне отлично видно. И Архипов тут, Архипов!
— Ну, брат, действуй! Сейчас — в контр-разведку… А милиции до сих пор нет. Дьяволы…
В ограде как будто скрипнуло что-то.
— Погляжу, — решил Горденко, сходя с крыльца, ежели тихо, спит — успею сбегать…
Осторожно пролез во двор, послушал и взвел курок револьвера…
Волнами ухабов изгорбилась намыканная полоса дороги. По бокам свободная, нетронутая степь, и ледяные зеркала, шлифованные ветром, замерзли в океане снега.
Ныряют в увалах кони и сани, растянулся длинно обоз — карательный отряд хорунжего Орешкина.
К деревням мятежным подбирается хищный, черный червяк.
Вздохнул ветерок и змейками пыли пополз серебристый снег.
Искристым туманом дымятся перевалы сугробов, и здесь и там срываются курящиеся вихри.