— Ох-хо-хо… не трава, а медведь… медведь… не сдавай, Касторка.
Стар старик, а за косой, как бригадный генерал…
…С горы от сараев по межам, как хищные птицы, летят двое: Страшный и сын Артем.
Заря на косах смеется.
Касторка испугался:
— Ой, с косами бегут!..
— А… а… ироды… косить вышли… А… а…
— Бей, Артем!.. бей!..
Разбежался Страшный, борода веером хорохорится, косовье наперевес, словно штык в атаку идет. Видит Амос — дело табак, в бега пустился. Бросил косу и Касторке:
— Бросай, бежим, чорт с ними!..
Касторка прыгнул босой по луговине, да опоздал, нагнал его Артем и взмахнул над ним белой косой… Хватился Касторий за плечо и повалился в душистую скошенную траву.
Страшный насел на него и давил:
— Будешь косить, сукин сын, добро чужое… будешь, а?..
Рыжая борода сердито тряслась, в глазах волк глядел. Сильнее наседал он на грудь Барана, ломая грудную клетку:
— Будешь, а?..
Мягкая луговая земля, как перина, тянула к себе примятого Барана. Он задыхался и стонал:
— Пустит…е н…е… бу…д…у…
— Не будешь, теперече не будешь?.. Во!..
— Ай… яй…
Метался в удушьи Баран…
Над горами, над лесами всходило солнце. Плакала кудрявая Кувшинка росами ночными…
Ночными, алмазными…
А в кудряшках запутанных блестели яркие рубины — мужичья кровь…
И по горке над глухим озером бежал старый Амос. Бежал и размахивал, как вспугнутый, загнанный журавль, крыльями-руками и кричал:
— Ратуйте… народ, ратуйте… сына убили…
— …и…л…и… — далеко, далеко за буграми, за перелесками, отзванивали утренние певучие дали.
Стихи: Ел. Дмитриева, З. Чалая, Евг. Турская, Вера Смирнова-Янцын
* * *
Я весь день хожу как пьяная,
У меня беспричинный смех;
Ведь сегодня утром рано я
Поцелуев узнала грех.
Я корову гнала хворостиною
Пел в дали пастуха рожок,
А потом за высоким тыном
Целовал меня дружок.
Я к нему прижималась близко,
Оцарапала грудь звезда,
Где-то мать кричала: — Лизка?
Что пропала? подь сюда!
Босиком не боялась холода,
Хоть белела трава в росе.
Он ко мне пришел из города,
Он хороший, он лучше всех.
Елизавета Дмитриева.
* * *
От жарких ласк синей и мягче небо
И слаще сок березовых ветвей,
Но в сердце жжет, и долго ищешь — где бы
В тени улечься на сухой траве.
В песках оскалясь гребешком заборов
Ползет к лугам соломенный черед.
А в далеке, как слон гигантский — город,
Кирпичный хобот вытянув, орет.
За полем, где белесая больница
Приклеилась к кладбищенской стене,
Красавец каменный и темнолицый
Пустой завод хрипит в тяжелом сне.
Лишь в редкий час, глядясь в решотки окон,
Встревоженно задышит холостяк
И завопит, взвивая дымный локон,
О! Я бы солнце раздробил шутя.
А вечером в такой наивной тайне
И лес, и луг, и синяя вода.
Такая грусть. И пьешь необычайный
Молочный луч у лунного пруда.
И вдруг — разрежет голубые грани
Вопль. Стон. Неповторимый зов.
Плач, жалобный, как детское рыданье,
От странных и тяжелых снов.
Тут пилят занемевшую осину
Такой пилой — ей филином рыдать.
А мне все кажется, что это крик машины,
Оставленной ржаветь и пропадать.
Зинаида Чалая.
СУХУМСКИЕ СОНЕТЫ.
I.
То ярче разгорается маяк,
То вновь тускнеет. Ветер дышит с юга.
И пароход спокойно и упруго
Мыс огибает, раздвигая мрак.
И вдруг — огни! Залива черный лак
Обвили, охватили полукругом
Навстречу ожидающим фелюгам
Шлют трубы гулкий гуд и дымный стяг
Им отвечают дальние ущелья,
И с берега несется первый шум,
Приветствующий наше новоселье.
Спускают трап. Матросы вскрыли трюм.
Огни дрожат, сплетаясь в ожерелье —
И по горе спускается Сухум.
II.
Здесь сердце — как ребенок в колыбели.
Вся в листьях виноградная лоза,
И ново-вспаханная полоса.
Как черный шрам в пышно-зеленом теле.