1. Главная
  2. Книги
  3. Веселый Артем
  4. Ровесники: сборник содружества писателей революции "Перевал". Сборник № 2
  5. Страница 43
Выбрать главу
Но боль земли так радостна в апреле: Пусть плачут неба синие глаза, Когда лиловым ливнем льет гроза Благословенье в рыхлые постели.
И дышат кукурузные поля. Весь день горячим и прозрачным паром Туманы мимолетные стеля,
И вечно молодым и вечно-старым, Встает Кавказ. И вновь поет чинарам Из каждого весеннего стебля.
Е. Турская.
СЕНТЯБРЬ.
В том сентябре вода ленивей, Синей и тяжелей была, И медлили вдали в заливе Два белых парусных крыла.
А с гор кидалися с разбегу Потоком — золото и медь, Чтобы осенним рыжим снегом У самой сини умереть.
И день был голубей опала, И неподвижно тяжела, К седым камням вода припала, Огромной глыбою стекла.
И вдаль звала светло и четко, Ее прозрачная тоска Туда, где парусные лодки, И песни турка рыбака.
А тут последний мох зеленый, Взбирающийся уступ; И горечь счастьем опаленных Осенних отпылавших губ.
Е. Турская.
БОСОНОЖКА.
В весенний, нежаркий день На камнях у горной реки Слушаю ветер… Белое платье мое развевается, как невиданный парус, Брызги летят на мои босые ноги…      Быть бы всегда босоножкой —      Дикой и беспутной, как ветер. Не отвечать на вопросы, Никогда не кланяться, Беспричинно смеяться, Петь непонятные песни. Целую вечность лежать на траве, раскинув руки, И смотреть, Как торопливо шагает Время… Не знать никаких обязанностей, Не жалеть, Не обманывать, Не мучиться угрызеньями совести, — Жить, как дикая травка, Как ветер, Как беспутный и радостный ветер!!.. ………………………………………………… Надо мною смеется весело и необидно вода — Не верит Моему беспутству. Победным парусом развевается мое платье, Брызги летят на мои босые ноги… С дикой нежностью треплет Мои светлые волосы Ветер…
Вера Смирнова-Янцын.

Антон Пришелец

ЁЛОЧКА

Рассказ.

По пыльным ободранным улицам и переулкам мальчик катил на тачке жалкую движимость моей неудачной оседлости. Как у всякого незаурядного, с приличным стажем, холостяка, у меня были: примус, бутылка бензина, столбик потрепанных и неразрезанных книг, подушка с одеялом и корзинка с бельем, селедкой и запасом махорки.

В Москве я четыре месяца. В поезде познакомился с Верой Петровной, москвичкой, с вокзала заехал к ней и прожил месяц — до приезда мужа. Потом Вера Петровна устроила меня на балконе в квартире своей бабушки. Здесь прожил три месяца — ровно девяносто ночей, бессонных, под открытым небом, под дождем, под мокрым половым ковром поверх одеяла.

Да, Москва…

И сейчас вот — никак не могу поверить, что сегодня у меня будет своя собственная комната, в Москве! Хорошая, добрая Вера Петровна. Если бы не она…

— Вот и Глухой проезд… — объявил, улыбаясь, взмыленный мальчик.

У маленького, в два этажа, домика, с проломленным боком и зелеными маленькими окошками, мальчик опустил оглобли. В ту же минуту у тачки сбилась туча босоногой детворы.

— К нам плиехал! К нам плиехал! Дяинька, к нам вить?

— Пшли вон, шпана! — притопнул возница.

Постучался в ободранную дверь с металлической цифрой «5». Шлепки босых ног — и дверь приоткрылась:

— Вам кого?

— Евлампию Павловну Сушкину могу видеть?

— А… это я… Пожалуйста, проходите.

Пока она читала письмо Веры Петровны, я приглядывался. Симпатичная девушка лет двадцати, в рабочем костюме.

«Ткачиха», подумал я, всегда почему-то представлявший всякую работницу непременно ткачихой.

— Так. Мне о вас уже говорила Вера Петровна. А где ж ваши вещи? — обратилась ко мне Евлампия Павловна, кончив письмо.

— Вещи со мной — тут, у… парадного.

— Ну, вот. Посмотрите свою комнату и — располагайтесь.

Комната — прямо чудесная. Грязноватые, не совсем ободранные обои, окошко — на пустырь, но видно и конец проезда и дальше — вокзал и широкое желтое поле. Немного мала, — четырнадцать квадратных аршин, — но ведь я один, у меня ничего нет — зачем больше?

Внес вещи. Огляделся, умылся. Потом настелил на чисто вымытый пол газет, на них одеяло, подушку — и блаженно развалился. В первый раз за эти четыре месяца так покойно и независимо.

~ 43 ~