Дед Борис втянул носом с затертого зипуна Игната запах мужицких изб, мучнистой резки, и все это так было кстати к тому, что спину грело солнце, стояла таль и скоро весна.
— Я, брат, иду и думаю — скоро, видно, тронет.
Игнат глянул понимающим взглядом и серьезно поддержал:
— Вода-то? Должно — што. Ишь, как печет. И туман ночью ложится.
— Да, нонче был густой. Я ночью выходил, так так и лезет в самую кость.
— Снегу самая вереда, ежели туман — сразу сожрет.
Дед Борис глянул на повесившую голову лошадь, на курившуюся кучу навоза, и перебежали мысли на другое.
— Как там у вас, на селе-то?
Игнат не понял.
— Што?
— Насчет пахоты-то?
Отвернувшись, Игнат долго вырубал огнивом искру. Потом затянулся и повернулся к деду.
— Насчет пахоты, как те сказать, — уж думают…
— Ну?
— Только ведь оно дело такое, по-разному все. Безлошадные — одно, которые посильнее — другое. Все еще не столкуются.
Лошадь тронула.
— Тпру! Стой, идол!
— Да ты иди, еще увидимся.
— Ну, ладно!
Игнат махнул рукой и, согнувшись, догнал лошадь.
Корень деда Бориса был среди самой деревни. На барский парк за глубоким прудом, на часовенку с кучкой берез у перекрестка глядела тремя окнами крепкая кирпичная связь. Стариковской еще стройки — вечной. Боком стоял амбар под зеленой крышей и сарай.
Алексей работал у раскрытого сарая. Зычно покрякивая, хряско вколачивал змеей блестящий лом в рассосанный лед. Летели белыми искрами секретки, обдавая и лохматый пиджак и широкие плечи.
— Окалываешь?
Алексей повернулся на взмахе и глянул в лицо большими, блестящими глазами. Из-под сбившейся на затылок шапки на лоб упали слипшиеся волосы, оттенив крепко сделанное красное лицо с черными усами.
— А! Это ты!
— Пришел, на безделях…
Пожали руки. С минуту, пока Алексей отсморкнулся, молчали. Хлюпали капели. На ветлах перелетали воробьи. Отчетливо доносило хлопанье бабьих вальков на пруду.
— Как тут у тебя?
— Идет по-маленьку… Я было-думал сам к тебе завернуть, да все неуправка. В волость, туда-сюда…
— Ага.
— А вот сегодня сходку повестил. Подождешь?
Сели на тележный ящик в сарае. С боков торчали оглобли собранных телег, цепи плуга, борона. Оглядев вез, Борис остался доволен, — хорошо все, на месте.
— Насчет чего собранье-то?
Алексей энергично рубнул рукой воздух.
— А! Ныне разговору много будет!
И толково пояснил с заботливой складкой на широком лбу:
— Все насчет нового порядка пахоты… Ты уж знаешь, — махнул он кивнувшему головой деду.
— Ну, вот! Теперь дошли до настоящего разговору, а то все так — вокруг да около мотались. В этот раз порешим наверно.
— Коммунией?
— Да, конешно, — горячо заговорил Алексей. — Уж ты подумай, ограматному числу подошло к завязке — ни лошадей, ни семенов — одни руки да полон избу ртов. Тут завоешь на́ голос…
Дед слушал сына, глядя пристально вдоль видневшегося в ворота порядка изб. Разлохматились они, грузно осев в глубокие наносы почернелого снега, И сквозь погнувшиеся стены так и выступала грязь, тягота, о которой толковал Алексей. Вон Тарас Лютых. Здоровый, крепкий мужик, а совсем отощал. Вышел за крыльцо без шапки, с поднявшимися густыми волосами, зычно кричит в переулок:
— Матюшка! Иди, шелудивый демоненок! Иди!
И опять трепнулся синей рванью рубахи в пасть сенец.
Оторвался дед к сыну.
— Да.
— Так вот, сегодня — иль мы, иль они. Хошь сообча работать, так, а не захотят бородачи — так на глину, к степи вырежем, а сами все ж таки соединимся воедино.
Слова выношенные выходили круглыми и передавали деду сразу все, чем жил Алексей, Тарас и все кругом здесь в этих потемневших, вросших в навоз, избах.
— Вот как!
И Алексей, широко расставив упрямые ноги, поднялся. Стал в раме ворот — упругий, кряжистый, несдающийся. Поднялся и дед. И, не давая воли нахлынувшему чувству, сухо процедил в щетинистую бороду, закусив нижнюю губу:
— Валяй. Дело хорошее.
— Ну, а ты пойдешь?
— Надо послушать…
У избы Марея собирались мужики. Стояли серой кучей у дверей, поджидая других. В избу не входили. Сам Марей, желтый, с облезлым от золотухи пегим лицом, держался в самой притолке двери. Курил, обжигал черные, закорузлые пальцы. Около него — круглые, стариковские шапки, бороды. Тихо переговаривались. В стороне молодняк — в серых, фронтовых шапках, в заношенных буденновках.
Алексей с бумагами под мышкой — к своим, в гулкий говор, в забористый смех. Смешался с толпой пиджаков, шинелей.