А после (это назавтра) господин Галкин с усмешкою: «Олимпиада Васильевна слишком горячая… Она витала несомненно (здесь непередаваемый жест рукою!) в круге Эроса», и несколько четко написанных строчек, где те же слова, только с рифмами и еще, пожалуй, с чуточкой соловья да луны. Но не слишком.
У господина Галкина в совершенстве развито чувство меры.
Господин Галкин принял Революцию необыкновенно красиво. Даже ослепительные слезы умиления брызнули из глаз. Он ведь был демократ высшей марки; праздновал «Революционную бурю» от всего сердца, а сердце у господина Галкина очень нежное.
Еще прошлою осенью завпочтой тов. Крутиков выразился:
— У гражданина Галкина моральная нежность доходила до виртуозности.
Эту мудрую резолюцию приняли единогласно: завпочтой тов. Крутиков, завкооперативом Ерошкин, начарт Мындриков. Воздержавшихся не было: сели в преферанс. Завпочтой тов. Крутиков играл первую партию, завкооперативом Ерошкин, начарт Мындриков вистанули; просидели до двенадцати. Утра, конечно. Господин Галкин продолжал писать, Ромео продолжал выть: все было до великолепия просто.
Правда, однажды господин Галкин обратился к товарищу Марфе, сказал «вы» и подал руку.
На кухне вынесли впечатление, что господин Галкин «мякнет»; советовали держаться в пределах мудрой объективности.
Ночью. Осень: как всегда воет и заплаканная. Все, как полагается: изъеденные, будто молью, кружатся листья, плачет труба, дорога за городом белая, в лунном неверном сиянии, грязь, слякоть, хочется икать от холода.
Вот в такую-то ночь в болотах потрескивали выстрелы; будто в ладоши хлопают — пах, пах! Изредка по площади пробегала узкая полоска света, стучались: мандат, документы, социальное положение, и пахали выстрелы за городом. Вот тогда-то господин Галкин «отвернулся». Сначала с болью, потом с гадливостью, потом с ужасом, потом… а потом и сам не знаю с чем. С чем-то еще «отвернулся».
Олимпиада Васильевна прижималась сильнее; только не было больше ни чаю, ни сахару, ни тортов. Оказывается, все эти прелести увезли «ленинцы», отдали китайцам. Олимпиада Васильевна очень сердилась на китайцев.
Но господин Галкин хранил молчание: дело в том, что он искал новую рифму к гению. И не находил. Мучило.
Впрочем, от Олимпиады Васильевны уходил в 5 часов утра: по улицам тревожно, озираясь, отворачиваясь от ветра.
13 декабря того же года господин Галкин ночью в мороз громко сказал в узорные стекла:
— Холодно. Констатирую, что ровно ничего не понимаю.
Дни глядели погожие.
Солнце самое обыкновенное: круглое, теплое.
Земля разметала по полям черные косы; они мягкие, лоснятся. Деревья запрокинули головы: пушатся клейкими листьями.
Словом, привалила настоящая, румяная весна. Эту ночь господин Галкин мучительно думал. Размерно, настойчиво-жутко шагал из угла в угол. Брал (прыгали пальцы) с полки томики Бальмонта, Северянина, Блока, и вдруг: «Минуточку. Мне необходимо проанализировать».
Анализировал, во-первых, анализировал, во-вторых, и в-третьих, анализировал.
В результате выходила ерунда, полный абсурд. Господин Галкин никогда не был преступником! Так. Но позвольте…
Садился в глубокое кресло, снова отчетливо с скрежетом. «Явствует, во-первых… художник… революционное напряжение… Нет! Нет! Это ошибка!» Ошибка вырастала, ошибка уплотнялась, еще и еще.
Господин Галкин сходил с ума.
В 2 часа он впустил Ромео. Ласкал, целовал (относительно сердца господина Галкина смотри гл. 4), говорят, что заплакал.
Как бы там ни было, ночь обнимала двоих: его и собаку. Большие глаза, до боли ясные, впивались настойчиво, едко.
Господин Галкин терял хладнокровие выводов. Билась, как эпилептик, простая, четкая мысль: «Во-первых, во-вторых, в-третьих… господин Галкин не вышел тогда на улицы».
Это было уж слишком!
Углы не спасали, стены не уходили, окна зияли, как хохот. Было до очевидности ясно и просто:
«Если б господин Галкин… и тому подобное. Однако…»
Господина Галкин успокаивался.
Нарочно тихо, медленно крался к стулу, садился, разделяя слова:
«Посудите… Ну, сами… ведь так…»
И снова всплывали широкие улицы, кричали гиблые рты, звали — не вышел.
Когда рассвело за окнами белое утро, липким лбом к стеклам холодным и тусклым:
— До очевидности… пуст.
Эту фразу слыхала из кухни гражданка Марфа: больно уж громко сказал. Спустила толстые ноги с постели, почесываясь; глотнула и «гм», легла, одеяло откинула.
В 4 господин Галкин вышел.
Он был спокоен. Решение его было неумолимо.