Неуютным, красноватым шаром повис во мраке скудный свет коптящей лампы. Лавка давно заперта, кругом грязно, холодно, пахнет рогожей, керосином и мылом.
У стола с раскрытыми книгами два человека.
Архипов, нагнувшись, молча дописывает, а Баландин, подойдя к самой лампе, еще раз перечитывает записку Малинина:
«Любезный Николай Васильевич! Вы — наш новый кооперативный деятель… только что узнал о вашем переводе к нам… Я и жена люди прямые — хотим познакомиться. По русскому обычаю… на чашку чая. Не обидьте отказом.
Городской голова Малинин».
— Не понимаю, — задумчиво удивляется Баландин, — чего ему от меня надо?
Архипов криво улыбается и скрипит пером над конторским журналом. В ворохах бумаги пошуркивают мыши, и кажется Баландину, будто некто незримый волчьими, крадущимися шагами обходит лавку и злобно сторожит…
— Не работник я больше, Николай Васильевич, — вдруг заявляет Архипов. У него сухое, преждевременно постаревшее лицо и негодующие, борющиеся глаза.
Баландин, не удивившись, точно ждал, спросил:
— Что же так?
— Заели… — дрожит у Архипова голос, все лицо собралось в морщину, — до шеи добираются…
И, подумав, медленно:
— Боязно мне чевой-то… Я вам говорил про те товары, что Малинин требовал. Сегодня его дружку я все начистоту выложил. Не стерпел. А Малинин этого не забудет…
Вскипел:
— Да дьявола же мне на них, на собак, смотреть? Ведь они меня на горку потащат!
— На какую горку?
А вы не знаете, как с месяц двенадцать деповских расстреляли? Ну вот, на этой горке. И все по милости Малинина. У-у, пузырь кровяной, отольются тебе когда-нибудь слезы!..
Тишина.
И опять за глухими стенами залег безликий и мстительно ждет…
— Так тебе уходить, парень, надо.
Куда уйдешь? — вскинулся Архипов. — Я и так собрался к… хотел сказать «к партизанам», да не выговорилось. Остерегся. — Э! — будь, что будет…
— Кончаем на сегодня, — решил Баландин, — кони ждут и… приятеля твоего посмотрю…
— Посмотрите, посмотрите… Не к добру это он вас вызывает. Не иначе, как по моему делу.
И, засмеявшись, почти злорадно:
— Уж не вместе ли уходить-то придется?
Баландин посмотрел на него добрыми глазами.
— А что? Может быть…
Удобно в малининской кошеве. Мохнатая медвежья полость.
Уже спал городишко.
Тяжелой, грешной дремой окутались темные, мещанские домики и длинные покосившиеся заборы. И было неспокойное в этом сне, словно каждый домишко давился навалившимся кошмаром. Даже дым из труб выходил, как нечистое дыхание зараженного.
А морозное небо колыхалось неслышным мерцанием бриллиантовых искр, одинаково чудное над взъерошенным ельником сопок и над лентой куда-то ушедшей реки и над спящим поганеньким городишком.
«Неужели Архипова могут убить? — подумал Баландин и уверенно ответил — могут, могут. И меня сейчас».
Даже тронул в кармане револьвер.
— В самую львиную пасть, — усмехнулся, — наверное там и Сергей Павлович. Он еще утром увиделся с Решетиловым, — благо, остановились в одних номерах и уже о многом переговорили.
Не успела встретившая в сенях Баландина горничная юркнуть с докладом, как в прихожей появился сам Иван Николаевич.
Баландин открыл-было рот, чтобы сослаться на записку, но уж Малинин жал ему руку.
— Знаю, знаю, что скажете! Просто, молодой человек: посмотреть вас захотели и познакомиться. Не люблю я этой разъединенности — сидят себе люди по углам и друг друга не знают… Пожалуйте, проходите. По мне каких хочешь взглядов, убеждений будь, а уж компанию держи. Ну, очень рад… очень рад… Господа, наш кооператор! Любите и жалуйте.
Баландин сразу заметил Решетилова, небрежно развалившегося в кресле, взглянувшего с мимолетным любопытством, и черные дуги бровей женского лица, испытующе, даже насмешливо, обратившегося к нему.
Когда Малинин представил его, дама, сощурившись, чуть кивнула прической и отвернулась. Решетилов, конечно, его не узнал, но поздоровался крайне любезно, а начальник гарнизона взглянул как-то сбоку и даже, удивленно: не большевик ли уж?
Малинин сразу же потащил всех к столу.
Решетилову почетное место: справа хозяйка, слева Мария Николаевна. Баландин рядом с протоиереем — напротив. Из конца в конец передавались вина.
Баландин мучился. Минутами такая поднималась горькая обида за себя, что он готов, пожалуй, был достать револьвер…
Присутствие Решетилова отрезвляло, успокаивало.
Тогда верилось, что он дурачит этих сытых, краснолицых.