Когда пытка почти закончилась, Бак истекал кровью, присяжные неистовствовали, а судья Харрисон вещал что-то по поводу лжесвидетельства. И в этот момент Бак почти сорвался. Он был так изможден, унижен, находился в исступлении, что чуть не вскочил на ноги, не посмотрел на присяжных и не сказал: «Вы хотите знать правду? Я вам ее скажу. Мы выкинули столько дерьма в эти овраги, что я удивляюсь, как город вообще не взорвался. Мы выбрасывали целые галлоны каждый день. Бихлоронилен, картоликс и аклар — все канцерогены первого класса. Сотни галлонов токсичных веществ скидывались прямо в землю. Мы выбрасывали их бочками, баками, цистернами и цилиндрами. Мы выбрасывали их ночью и днем. Ах да, часть этого добра запечатали в зеленые цилиндры и за огромные деньги отдали на утилизацию специальной фирме. „Крейн“ ведь соблюдала закон. Они целовали агентство по защите окружающей среды в задницу. Вы же видели документы, все чистенько и выглядит вполне законным. Пока парни в накрахмаленных белых рубашках заполняли формы в офисе, мы сидели по оврагам, закапывая яд. Так было намного легче и дешевле его сбрасывать. И знаете что? Эти ослы в офисе прекрасно знали, чем мы там занимаемся! — Тут он героически указывал пальцем на менеджеров „Крейн“ и их юристов. — Они все покрывали! И врут вам сейчас. Все врут».
Бак часто произносил эту речь за рулем, хотя и не каждое утро. От этого он испытывал странное облегчение, думая о том, что мог бы сделать вместо того, что сделал в действительности. Частичка его души и большая часть мужества остались в зале суда. И такие выступления в уединенной кабине грузовика оказывали на него терапевтический эффект.
Поездки в Баумор, напротив, вызывали совсем другие чувства. Баумор не был его родным городом, и он его не любил. Потеряв работу, он мог только уехать оттуда.
Когда шоссе перешло в Мэйн-стрит, он повернул направо и проехал четыре дома. Пункт раздачи воды получил прозвище «городской бак». Он находился прямо под старой водонапорной башней — неиспользуемым и пришедшим в упадок реликтом. Металлические панели башни были изъедены изнутри городской водой. Теперь городу служил большой алюминиевый резервуар. Бак заехал на фуре на возвышенную платформу, заглушил двигатель, сунул пистолет в карман и вылез. Он приступил к своему делу — переливу воды в резервуар, — которое обычно занимало тридцать минут.
Из резервуара вода попадет в городские школы, предприятия и церкви, и хотя в Хаттисберге ее считали безопасной для питья, в Бауморе думали иначе. Ведь по этим же трубам когда-то текла старая вода.
В течение дня к резервуару непрерывно подъезжали автомобили. Люди тащили с собой пластмассовые кувшины, металлические емкости, маленькие фляжки, наполняли их и забирали домой.
Те, кто мог себе позволить, договаривались с частными поставщиками. Вода была в Бауморе ежедневной проблемой.
Было еще темно. Бак ждал, пока опорожнится его цистерна. Он сидел в кабине, включив обогреватель, закрыв дверь и положив рядом пистолет. В Пайн-Гроув проживали две семьи, о которых он думал каждое утро, скрываясь в грузовике. Жестокие семьи, в которых были мужчины, отсидевшие срок. Большие семьи, где были и дяди, и кузены. И в каждой от лейкемии умер ребенок. И обе сейчас судились за правду.
А Бак был известным лжецом.
За восемь дней до Рождества противники встретились в последний раз в зале суда под предводительством судьи Харрисона. Слушание было направлено на то, чтобы окончательно разобраться со всеми вопросами и, в частности, обсудить ходатайства, поданные по окончании процесса.
Джаред Кертин выглядел подтянутым и загорелым после двух недель гольфа в Мексике. Он радостно поздоровался с Уэсом и даже умудрился улыбнуться Мэри-Грейс. Но она не обратила на него внимания, потому что была занята Дженет, которая все еще казалась мрачной и обеспокоенной, но хотя бы уже не плакала.
Кучка подчиненных Кертина шуршала бумагами, при этом каждый из них зарабатывал сотни долларов за час, в то время как Фрэнк Салли, местный юрист, самодовольно за ними наблюдал. Все действо устраивалось исключительно в показательных целях. Харрисон не собирался хоть в какой-то мере освобождать «Крейн кемикл» от ответственности, и все это знали.
Присутствующие наблюдали друг за другом. Хафф занял привычное место, как всегда, озираясь вокруг с любопытством и все еще переживая о кредите и своем будущем. Присутствовали пара репортеров и даже судебный художник, тот самый, что работал на процессе и рисовал такие лица, которые никто не мог узнать. Юристы нескольких истцов по аналогичным искам тоже пришли, чтобы проследить за развитием дела. Они мечтали отсудить огромную компенсацию и разбогатеть, избежав поистине адского процесса, который пришлось вынести Пейтонам.