После ужина отец повел меня прогуляться до сарая с инструментами. На его двери висела ореховая палка, которую он сам вырезал и отполировал до полного блеска. Она предназначалась для меня.
Меня приучили вести себя как мужчина, когда наказывают. Плакать и кричать запрещалось, по крайней мере громко. В такие ужасные минуты меня всегда поддерживал пример Рики. Я слышал страшные истории о том, какие порки задавал ему Паппи, и, по словам и его родителей, и моих, он никогда не позволял себе заплакать. Когда Рики был маленьким, порка была для него настоящим испытанием.
– Это была скверная штука, как ты поступил со Стейси, - начал отец. - Она ж была гостьей на нашей ферме, к тому же она замужем за твоим двоюродным братом.
– Да, сэр.
– Зачем ты это сделал?
– Потому что она сказала, что мы глупые и отсталые. Небольшое преувеличение никогда не помешает.
– Вот как?
– Да, сэр. И она мне не понравилась, да и тебе тоже, вообще никому не понравилась!
– Может, и так, но все равно старших надо уважать. Ну и на сколько ударов палкой это тянет, по твоему мнению?
– На один, - ответил я. Это была моя обычная оценка.
– Думаю, что на два, - сказал он. - А как насчет скверных выражений?
– Не думаю, что они такие уж скверные.
– Они просто недопустимые.
– Да, сэр.
– Сколько ударов за это?
– Один.
– Сойдемся на трех за все? - спросил он. Он никогда не наказывал меня, пока был сердит, так что у меня всегда была возможность поторговаться. Три удара казались мне заслуженным наказанием, но я всегда немного упирался. В конце концов, удары-то получал я. Так почему бы и не поспорить?
– Два будет достаточно.
– Нет, три. Поворачивайся.
Я с трудом сглотнул, скрипнул зубами, повернулся и наклонился, ухватившись за колени. И он три раза врезал мне по заднице своей ореховой палкой. Больно было!… Однако он сейчас явно не очень старался. Бывало и похуже.
– Ступай в кровать, прямо сейчас! - приказал он, и я бросился в дом.
Глава 20
Теперь, когда у Хэнка было 250 долларов, выигранных у Самсона, он совсем утратил какой бы то ни было энтузиазм по поводу сбора хлопка. «А где Хэнк?» - спросил Паппи у мистера Спруила, когда мы разбирали свои мешки и приступали к работе утром в понедельник. «Спит, наверное», - последовал краткий ответ, и больше по этому поводу ничего сказано не было.
На поле он появился где-то в середине утра. Не знаю точно когда - я был на другом конце своего ряда хлопчатника, но вскоре я услышал голоса и понял, что у Спруилов опять какая-то ссора.
Примерно за час до ленча небо начало темнеть, и с запада подул слабый ветерок. Когда солнце скрылось за тучей, я перестал собирать хлопок и начал рассматривать облака. В сотне ярдов от меня Паппи был занят тем же самым - стоял, уперев руки в боки и сдвинув соломенную шляпу набок, и, хмурясь, пялился на небо. Ветер все усиливался, а небо все больше темнело, и вскоре жара совершенно спала. Все наши бури и грозы приходили со стороны Джонсборо, их путь здесь называли Коридором торнадо.
Первым ударил град - тяжелые градины были размером с горошину, и я бросился к трактору. Небо на юго-западе стало темно-синим, почти черным. На нас неслись низкие тучи. Спруилы быстро двигались вдоль рядов хлопка, тоже направляясь к прицепу. Мексиканцы уже бежали к амбару.
Я тоже побежал. Градины били по спине, заставляя бежать еще быстрее. Ветер уже свистел в ветвях деревьев у реки и пригибал к земле стебли хлопчатника. Где-то позади ударила молния, и я услышал, как кто-то из Спруилов, кажется, Бо, вскрикнул от испуга.
– Ну, нам тут теперь делать нечего, - говорил Паппи отцу, когда я подбежал. - При такой-то грозе.
– Поехали домой, - сказал отец.
Мы погрузились в прицеп, со всей поспешностью карабкаясь в его кузов, и, когда Паппи развернул трактор к дому, дождь навалился на нас со всей силой. Холодные струи лупили в нас сбоку, сносимые яростным ветром. Мы немедленно промокли насквозь; с нас текло так, словно мы искупались в речке.
Спруилы сгрудились все вместе, усадив Тэлли в середину. Отец сел рядом с ними, прижав меня к себе, словно меня могло унести ветром. Мама с Бабкой ушли с поля незадолго перед тем, как началась гроза.
Ветер налетал сильными порывами. Поднялась такая пыль, что едва можно было разглядеть ряды хлопчатника всего в нескольких футах впереди. «Быстрее, Паппи!» - повторял я все время. Гроза так гремела, что не было слышно даже знакомого перестука тракторного движка. Снова ударила молния, на этот раз гораздо ближе, так близко, что у меня заложило уши. И я подумал, что мы все сейчас погибнем.