Но настал день, разрушивший мой маленький теплый мирок, бросивший меня в сельву, заставивший пойти против совести.
Я и не подозревала, что это конец.
Конец!
Конец!
Келин закончила передачу, но почему-то остается сидеть на поваленном дереве.
Вообще-то она ничего, красивая! Только я перед женщинами робею. Они будто из другого теста. При них я и двух слов связать не могу: заикаюсь, краснею, мычу. И они меня не любят. Нос воротят. Говорят, что дурак неотесанный. А чем я хуже того же Пихры?
А Келин красивая! Я бы ей, пожалуй, дал золотой, а может, и целых два из тех трехсот, что мне Брас обещал…
Нет, не дам! Зачем ей деньги? Ведь ей и так конец. Убийц на нас хотела навести! Плакало бы тогда мое золото. Хоть и красивая, а такая же, как девицы в кабаке Тонца: зазеваешься — облапошат в момент!
— Вперед, — говорит Брас и толкает меня в спину.
Бросаюсь в кусты. Ветки трещат, но Келин как будто и не слышит ничего.
Подбегаю к ней и начинаю выкручивать ей руки. Какие они тонкие, словно и не человеческие вовсе…
Подходит Брас и включает фонарик.
— Как же так, Келин? — спрашивает он, выворачивая ее карманы. — По-моему, в ваши обязанности не входит ведение радиопередач. Или вам доплачивают, как радисту?
И что за дурацкая манера задавать вопросы, когда и так все ясно? Чего тянуть?
— Так что же вы молчите, милочка? Вам ведь есть что рассказать.
Келин не отвечает. В электрическом свете лицо ее словно присыпано мелом. Голова запрокинута, рот открыт. Глаза — дикие, как у кошка, которой подпалили шерсть…
С чего это я взял, что она красивая?
— Молчите? — говорит Брас и щелкает лезвием складного ножа. — По векселям надо платить. Даже если вы женщина.
Зрачки Келин превращаются в черные монеты. Она дергается и вдруг начинает кричать — тонко и жутко, как птица, укушенная говорящим скорпионом.
— Тихо! — шипит Брас и пытается заткнуть ей рот.
Поздно! Кусты раздвигаются, и на поляне появляются Илм и Арвин с фонарями в руках.
Келин уже не кричит, она мешком повисла в моих объятиях.
Брас вне себя от злости. Еще бы! Одно дело убрать человека по-тихому и все списать на сельву, другое дело — при свидетелях.
Илм смотрит на нас, выкатив глаза. Руки его разжимаются.
Фонарь падает на землю.
Фонарь падает на землю.
Боже мой! Что эти негодяи делают с Келин?!
Бросаюсь вперед и бью Вако в его расплющенный нос. Он даже не покачнулся: рычит и наносит мне удар ногой. Падаю, но тут же поднимаюсь. Чьи-то цепкие руки хватают меня за локти и прижимают их к бокам.
Оборачиваюсь и вижу широкое лицо Браса. Ночь смазывает черты, но все равно чувствуется, что он зол и напряжен. Пытаюсь вырваться, но Лен намного сильнее меня.
А мерзавец Вако продолжает держать в объятиях бесчувственную Келин. Она в его руках, как крошечная лань в когтях тигра.
Что с ней хотели сделать? Ночью, в джунглях…
Арвин стоит и непонимающе крутит головой. Огонек его сигареты бросает рубиновые блики на скуластое бородатое лицо.
— Най! — кричу, стараясь вырваться из лап ботаника. — Помогите! Они же убьют ее!
Проводник еще несколько секунд стоит в нерешительности, затем медленно подходит к Вако и говорит тихо, но с угрозой:
— Отпусти. Слышишь?!
Вако рычит, но женщину не отпускает. Он смотрит на Браса, словно спрашивая, как ему поступить.
И вдруг я чувствую, что руки мои свободны.
— Брось ее, Вако! — приказывает Лен и устало опускается на траву.
Вако разжимает объятия, и Келин валится на землю. Белые волосы рассыпаются по плечам.
— Что здесь происходит, черт побери?! — кричу я, бросаясь к лежащей женщине. — Что вы хотите от этой несчастной? Объясните наконец, Брас!
Ботаник роется в кармане, вытаскивает из его глубин стеклянный цилиндрик, вытряхивает на ладонь таблетку и, сморщившись, глотает ее.
— Если бы не мы, эта «несчастная» женщина отправила бы всех нас на тот свет и глазом не моргнула, — говорит он, убирая таблетки обратно. — Она же подсадка!
В голове крутится разноцветный хоровод, будто мозги заменили опилками и они утратили способность соображать.
— Ничего не понимаю… Какая подсадка? При чем здесь Келин? — растерянно спрашиваю я. Просыпаются смутные подозрения. Мне становится страшно, и я глушу их.
Брас молчит. Он о чем-то размышляет.
— Пойдемте к костру, — наконец говорит он и тяжело встает, прижимая руку к груди.