Антонио посмотрел на командира батальона с недоумением.
— Ты не будешь обедать?
— Сыт. По горло сыт!
— Что случилось?
— Ничего.
— Не хочешь говорить? — спросил Антонио.
— Нечего говорить. Все хорошо. Идем, Педро.
Они вышли из блиндажа и стали пробираться по неглубокому ходу сообщения. Хезус двигался впереди. Ему было трудно идти согнувшись, но он честно пригибался и, только пройдя метров пятьсот, присел на корточки.
— Видишь, и на полусогнутых ходить научились! — Потом, переводя с трудом дыхание, добавил: — И еще многому научимся.
— Позиция отвратительная.
— Не мы ее выбирали. Я не обсуждаю действия командования и не собираюсь быть анархистом. Но можно было позволить себе отступить еще на два-три километра, занять высоты и держать противника в долине, простреливать его насквозь, как он нас сейчас.
Педро молчал. Он тоже устал. В горле першило от известковой пыли, которой был пропитан сухой воздух. Перед глазами Педро была стенка хода сообщения, выцарапанная в каменистой земле, белесой и сыпучей. По стенке беспрерывно сыпались ручейки пыли. Они стекали, подобно воде, и на дне хода сообщения то там, то здесь виделись конусы осыпавшейся пыли. И дно окопов тоже покрывала мягкая пыль, вздымавшаяся от каждого шага.
— Почему ты мне не ответил, Хезус?
— Пока роты не дам.
— Почему?
— Ведь за одну атаку или даже за один день мы не опрокинем франкистов. Так?
— Так.
— И я теперь знаю, что ты даешь отличные советы, но стоит тебе самому сесть в танк, как рвешься напропалую. А ты мне нужен, Педро.
Зачерпнув горсть пыли со дна окопа, Педро стал задумчиво пересыпать ее из ладони в ладонь.
— Не обижайся, — сказал Хезус. — Ты лучше посиди посмотри, пойдет ли за нами пехота. Согласись, это тоже нужно. И важнее, чем командовать ротой в бою.
— А ты?
— Я тоже останусь на командном пункте.
— Останешься? — недоверчиво спросил Педро.
— До того момента, когда увижу, что надо вступить в бой.
Командир танкового батальона заметно постарел, морщины на его сухом лице стали глубже, особенно те, что тянулись от крыльев носа к уголкам губ. Педро подумал: в том, что Хезус отказался дать ему роту сразу, с начала наступления, — расчетливая мудрость настоящего воина.
— Прости, я не хочу сделать тебе больно…
— Они в Гандесе. Был болен Хуанито. Жена не смогла выехать. Сехисмундо и Лауренсию взяли родственники Антонио. Теперь они в Валенсии. Я не знаю, откуда родные Антонио узнали адрес моей семьи.
— Разве это сложно?
— Ведь с Антонио мы просто сослуживцы… Ох, уж мне этот тихоня Антонио!
— Он настоящий мужчина.
— Да.
Они снова поднялись и пошли, пригибаясь, дальше, к передним окопам, где стояли врытые в землю танки, превращенные во временные огневые точки.
Вскоре Хезус свернул. Ход стал совсем мелок, последние метров двадцать пришлось ползти. Потом они спрыгнули в глубокий зигзагообразный окоп около эскарпа, в котором стоял танк. Башня машины была развернута в сторону фашистских позиций. В окопе спиной к ним сидел Игнасио и, подняв в вытянутой руке поррон, лил себе в рот вино. Увидев Хезуса и Педро, он опустил поррон, поднялся и вскинул кулак к виску. Игнасио опять был небрит, по очень весел. Отдав рапорт Хезусу, он облапил советника и крепко прижался щетинистой щекой к его лицу.
— Значит, действительно не зря болтают! — воскликнул Игнасио. — Будем наступать! — И, взяв в руки кувшин с вином, протянул его Педро. — Прополощи рот, Педро. Наверное, пока шел, наглотался пылищи.
Советник послушно принял поррон, поднял его на вытянутую руку. Потом передал поррон Хезусу, и тот тоже сделал несколько глотков.
— Располагайся, советник, — пригласил Игнасио, считая, что командир батальона специально привел его в их роту.
— Не радуйся, Игнасио, я советника у тебя не оставлю. Не сберег в прошлый раз.
Игнасио нахмурился. Его маленькие глазки почти исчезли под кустистыми бровями.
Выстрелы и крики из фашистских окопов прервали разговор. Игнасио и бойцы его экипажа бросились к танку. Хезус и Педро остались в окопе, чтобы не мешать им стрелять. Для двух лишних людей места в машине не нашлось бы.
Окопы фашистов располагались выше по склону, и стрелять по ним было не особенно удобно, надо было, прицеливаясь, брать много ниже. Бойцы не знали этой тонкости, и франкисты почти не несли потерь. Они вышли из своих окопов нестройной толпой и, громко ругаясь, стали спускаться к траншеям республиканцев.