Противно, — в сопоставлении с Западом, хоть бы и плюгавых. — А тут еще Владимир Соловьев корит: «Вы–де духовные раболепы, мракобесы»… Куда тут! Все рады–радешеньки, если явится хоть малый талантик, и широко отворяют ему двери во все стороны, — да где им больших талантов? Один Филарет и был! И что ж — не уважался он разве? Цари советовались с ним во всех чрезвычайных делах и поручали ему наиважнейшие государственные тайны! А тут «угнетения!» Зачем клеветать–то — злонамеренно или невольно — но все же клеветать?
1889 год. Нового стиля мая 2. Четверг.
На Фоминой Неделе.
Много–много думано, много мучений. Вспомнил Тоносава и мысли о «соединении всех». Вспомнил все эти дни тяжелых дум. Итак: или здесь — в Японии — введение Православия чрез принятье оного Императором, — чрез это и весь народ легко примет Истинную Веру; тогда всю жизнь отдать исключительно Японии — было законное, — Богом, быть может, назначенное. Или же: если Япония примет (в лице Императора) другую какую форму религии, — поставить здесь Епископом для православного стада Павла Ниицума и удалиться домой, чтобы служить идее «соединения всех». О, как меня мучит сия идея! Молимся ежедневно о сем, не пора ли и делать что–либо для сего? Конечно, молитва тоже дело: она призывает благодать — собирает силы души для дела — но не пора ли уже начаться и сему делу? Смотри другую записную книжку, где наброски плана, способствующего развитию сих мыслей. — Итак, одно из двух: или Японии — по смерть служить, если она будет православною, или Святейшему Синоду служить в деле «соединения всех».
9/21 июня 1889. Пятница.
Сегодня утром освящены кресты на купол и шпиц колокольни Собора, и сегодня поставили; трудно было очень протащить медную ленту, идущую с низа креста, где она прикреплена медными гвоздями, — наружу, внизу шара, к медной веревке, составляющей кондуктор громоотвода. Кресты вышли несколько узки для такого большого храма, но крепки и хороши.
Сегодня еще подняли большой московский колокол на колокольню (124 пуда). Поднимали в три ворота, в каждом работало по шесть человек. Вчера же подняли три колокола в 48 пудов, 19 пудов и 8 пудов. — Купол внутри также готов, выкрашен и окна вставлены — теперь разбирают леса. Слава Богу, работы по Собору близятся к концу.
4/16 августа 1889. Пятница.
Недавно только что кончился Собор здесь. На нем и после него до сих пор сколько я страдал, Боже упаси! Церковь приводит в отчаяние. Кажется по временам, что ничего нет, кроме пены, — дунуть — и все исчезло. В самом деле — священники плохи: о. Савабе — полуживой, о. Сасагава — полумертвец — и нравственно, и физически, о. Оно — до того плох душой, что зависть и ненависть питает к о. Ниицума; оо. Такая и Кано — ленивы и вялы до последней крайности; о. Тит — глуп и изменчив, как ветер, о. Мори, Циба и прочие молодые — ничтожества, о. Сато — точно нет его, еще хуже того; даже о. Ниицума — думал я — со временем сделать Епископом, может быть, — но мал для сего; сам по себе хорош он, — для влияния на других, управления, движения — недостаточен, ведь вот почти вся проповедь в Токио предоставлена ему — все почти катихизаторы подчинены ему, — а поднялось ли? Есть ли улучшенье? Напротив, все поносят всеобщий упадок Церкви в Токио, все катихизаторы против него же — Ниицума; значит, нет силы в нем — произвести влияние на других, отпечатлеть на их душах, что ему нужно, привлечь к себе, сделать своими сторонниками; все против него, и никто за него, — знаменательное явление, — и это несколько лет подряд, как я ни защищаю его и не стараюсь поднять в глазах других, ибо лично он, действительно, безукоризнен; но стоять над другими, управлять он, значит, не так способен, как я думал. Итак, кто же надежда Церкви? Никто! Ни единого человека! Ибо катихизаторы — поголовно — еще плоше, чем священники, сущее ничтожество, — все вместе и каждый порознь; как часто я ни пересматриваю списки их, стараясь открыть между ними что–либо утешительное, — тщетна надежда. Старые до того плохи, что никого нельзя в священнослужители поставить, а есть отвратительно гадкие: Спиридон Оосима — враль и хвастун, Яков Нива, собирающийся, по слухам, продать себя католикам; кончившие курс Семинарии — все бездарность и нравственные ничтожества — из рук вон; вообще, почти все, по моему мнению, такие, что лишним грошом их можно переманить в любую инославную секту, даже в язычники, — работники–поденщики, — из–за куска хлеба шли в школу и ныне служат; оттого служат лениво, небрежно, как сущие наемники. Можно представить себе после этого, каковы христиане! Опыты являют это: в Вакаяма — полцеркви ушло в католичество, в Токусима — в протестантство, — разумеется, из–за невежества в вере и недеятельности катихизаторов и священников; а здесь Церковь Канда — на Соборе депутатом выставила Исайю Фукусима — бывшего врага Церкви, когда же я заметил безобразие сего, все христиане Канда оскорбились, и вот доселе враждуют, — быть может, тоже уйдут в инославие или язычество, — эти, впрочем, уже не от недостатка учения, ибо здесь я сам еженедельно два раза говорю проповеди, — а потому, что вообще таковы здешние христиане. — Итак, как не прийти в уныние, Церковь считается существующею, а в Церкви хоть шаром покати, пусто; кое–какие […] — что они значат? Толпы протестантских и католических миссионеров и их людей вытопчут, как буйные кони вытаптывают на поле ростки зелени. А их ведь тучи целые! Сотни иностранных миссионеров по всем городам и углам Японии — везде иностранцы и везде с обаянием цивилизации, утилитарности, верховодства; сами же наши священники и катихизаторы как начнут расписывать успехи протестантов и католиков так, точно смертный приговор себе читают, — только без печали, ибо им, по их вялости, все равно, будет ли православие задавлено, или нет… Нет, истинно нет ни одного светлого пункта, на котором бы глаз и сердце отдохнули. Какое же это мучение!