Потом началась Литургия, за которой многие из облаченных в белые рубашки приобщились; Mc’Kim раздавал облатки, Awdry давал Чашу, причем оба они почти бегали с места на место к коленопреклоненным причастникам, подходившим одни за другими, по мере очищения места; Чашу каждый брал в руки от епископа и раз наклонял ее к устам, чтобы отпить. В продолжение всей этой церемонии в Церкви было молчание. Вообще все богослужение как–то вяло, без одушевления, хотя некоторые из японцев, облаченных в пелеринки, по–видимому, молились сосредоточенно. Что было спето — спето всеми; учащиеся поют все весьма твердо и бойко. Не понравилось мне — иногда уж слишком большая простота: епископ Mc’Kim, главный из священнослужащих, вдруг схватывается с своего места, бежит в диаконник; думаешь — что–нибудь важное, а он просто выносит книжку для Шершевского, которою забыли снабдить его прежде. Или: во время ординации читают поздравительный адрес новому епископу от японских христиан и потом торжественно водворяют его на престоле. Или: после ординации, пред Литургией, громогласное объявление по–японски, что вот теперь начнется Литургия (бан–сан) и будет приобщение некоторых — «все прочие, не участвующие в сем, сидите смирно».
Почти все богослужение было по–японски.
Видно, что епископалы употребляют все возможное, чтобы привести Японию к епископальству. И людей, и средств у них сколько — Боже! Что это сравнительно с нашей бедностью и одиночеством! Но пусть будет, что Господу угодно!
После скуки и утомления от длинного бесцветного богослужения опять добрая вещь — заключительное пение, под которое тем же невообразимо медленным шагом в преднесении креста совершается удаление всех священнослужащих и белорубашников из Церкви, куда они уходят и где разоблачаются — Бог весть! Но я, когда последняя белая полоса скрылась, а песнь все еще продолжалась, поспешил по открывшемуся свободному ходу уйти из Церкви, но не успел достигнуть своей дзинрикися, как меня на дороге схватила Mrs Dooman, к которой и ее мужу я только что перед тем, утром, послал записку, что по болезни, мешающей мне вечером выходить на сырой воздух, не могу быть у них сегодня вечером.
— У нас будете? Все епископы будут.
— Простите ради Бога! Не могу. Благодарен вам очень, но вечером доктор запрещает выходить, — и указываю на горло, стараясь говорить как можно низкими нотами.
— Горло? — улыбнулась она и ушла. Спасибо, легко отделался.
22 января/3 февраля 1900. Суббота.
О. Симеон пишет, что катихизатор в Кёото Яков Адаци женится. Невеста — двадцатидевятилетняя язычница, имеющая пред свадьбой креститься, учительница там в школе; и просит для Адаци двухмесячное его жалованье в долг, — после–де помалу выплатит.
Сильно раздосадовало меня это письмо. Женская Духовная школа при Миссии — по преимуществу для воспитания будущих жен для служащих Церкви; у самого же Адаци тут воспитывается сестра. При школе ныне ровно двенадцать кончивших курс и состоящих учительницами собственно для того, чтобы не выпустить их в языческий мир, а дать возможность выйти за служащих Церкви. И ни священники, ни катихизаторы не хотят взять этого во внимание, сколько ни втолковываешь им! Даже у академиста Мии хоть бы капля внимательного отношения к делу Церкви! Точно деревянные все!