21 июля/3 августа 1902. Воскресенье.
За Литургией рукоположены: Роман Фукуи, диакон, во иерея, Яков Тоохей, катихизатор, во диакона. Последний для Церкви в Коодзимаци. Из христиан сей Церкви были в соборе весьма немногие — друзья Тоохея и о. Савабе — из противников последнего не было ни одного.
Узнал я сегодня, что это за «сайго–но сюдан», которым вчера грозились противники о. Алексея Савабе; это ни более, ни менее, как «кулачная расправа» (ван–рёку). Грозятся они прямо и открыто: «Пусть Савабе уберется из Церкви в Коодзимаци, иначе мы силою выгоним его». Друзья Савабе отвечают на это: «Полиция на это есть, она не позволит буянить». И вот дело пока на этом стоит. Одни из друзей Савабе рассказал мне это сегодня и просил, между прочим, не возвращать прошение противникам, если бы они попросили о том. «Если дело дойдет на суд, то из этого прошения видно, имеют ли причину противники доходить до ручной расправы», — говорит он.
Вот до чего дошло. Хороши христиане! Но надо правду сказать, хорош и священник! Если бы о. Алексей Савабе слушался того, что ему говорят, да если бы не был ленив, к тому же горд и вспыльчив, то не вышло бы ничего этого. А теперь расхлебывай.
22 июля/4 августа 1902. Понедельник.
Несмотря на дождь, пришлось утром отправляться в Иокохаму для богослужения на крейсере «Адмирал Нахимов», по случаю тезоименинства Государыни Императрицы Марии Феодоровны и Великой Княгини
Марии Павловны. Добрались мы с иподиаконом Моисеем Кавамура и облачением до крейсера в начале десятого часа, так как Великий Князь, приглашая, упомянул, что богослужение начинается в половине десятого, но пришлось ждать почти до одиннадцати. Тогда мы с о. Александром, облачившись, стали служить сначала обедницу, потом заздравный молебен: пели матросы очень хорошо, даже концерт пропели. После службы салют, потом завтрак под красиво устроенным шатром на палубе. Между гостями был наш посланник в Корее, А. И. Павлов, говоривший, что о. Хрисанф уехал ныне в Россию добывать помощников себе по Миссии. Домой я вернулся к вечеру, мокрый и усталый.
23 июля/5 августа 1902. Вторник.
Целый день — запись расходов и сведение счетов по Миссии. Оказалось, что на Собор нынешнего года истрачено: 2145 ен 64 сен, то есть на дорогу собиравшимся в Токио и обратно 1411 ен 1 сен 5 рин и на содержание их здесь в гостинице 734 ены 62 сен 5 рин.
Между приходившими по делам катихизатор из Иоцуя, Петр Мори, сообщил, что противники оо. Савабе в Коодзимаци собираются изгнать их оттуда на том основании, что церковная земля под храмом и домами, где живут о. Павел и о. Алексей Савабе, значится на имя Моисея Тодороги и якобы Фомы Ооты — злейшего из врагов Савабе. «Пусть–де убираются с чужой земли». Послал я сейчас же справиться, действительно ли Фома Оота значится собственником земли? Оказывается, нет; Моисей Тодороги состоит оным; в документе, однако, упомянуто, что он — представитель всех христиан в Коодзимаци, которым всем вместе принадлежит участок земли под храмом и церковными домами. К сожалению, с Моисеем Тодороги нельзя поговорить непосредственно, он живет вне Токио в своем поместье, можно надеяться, однако, что этот разумный старик не будет смущен обезумевшими от злобы врагами оо. Савабе.
24 июля/6 августа 1902. Среда.
Утром рассердили письма: Моисей Симотомай из Саппоро пишет: «Не могу переместиться, долг есть, пришли тридцать пять ен на уплату»; Георгий Абе пишет: «Не могу переместиться, пока не уплачу двадцать восемь ен долга». У обоих в семье разные родственники, которые могли бы сами себе добывать пропитание. Стань Миссия удовлетворять все подобные просьбы — не оберешься их, и Миссии несдобровать; всем тотчас же написан отказ. А тут еще в другом роде просьба: «Не перемещай о. Игнатия Мукояма из Окаяма; очень он излюблен нынешними Церквами его». Не перемещай, коли сам о. Игнатий усиленно просил меня и Собор перевести его на север — здоровье его и жены не выдерживает климата в Циукоку. О. Игнатию следовало бы так и сказать всем своим прихожанам, а не смущать их видом — «не я, мол, виноват, меня переместили». Японская двуличность! Но возмутительней всех просьба о. Павла Косуги: «Дай ему и жене по пяти ен в месяц на лекарства, да еще пришли за лекарства их в шестом и седьмом месяцах, вышли теперь же содержание их на девятый и десятый месяцы, вышли и квартирные для Миязаки», куда о. Косуги переведен, тогда как сам сидит еще в Токусима. Бессовестный этот о. Косуги просто обирает Миссию. В прошлом месяце Миссия издержалась на лечение его жены здесь в госпитале — поощренный этим, он не знает ныне предела своих клянчений. И ведь ничего этого не просил несколько дней тому назад, когда лично говорил со мной, а теперь — «бумага терпит, ей не стыдно»; ей и доверяет свои бессовестные просьбы; «авось что–либо выгорит!» — думает. Ничего не выгорит! Письмо взорвало меня, и я велел написать отказ ему во всем; пошлется только содержание за девятый месяц. Сам здоров, как должно быть здоровому человеку, жена вылечена; при всем том привередничали: «климат не по них в Токусима, на Сикоку», просился южнее, на прибрежье. И это привередничанье удовлетворено; Собор назначил в Миязаки. И вот благодарность за исполнение просьбы: посыпал, точно из рога изобилия, кучею новых просьб. И хоть бы трудился, как должно. Ленивейший из священнослужителей, всего в его письмах одна материя — просьба о деньгах. За целый прошлый год только восемнадцать детей и взрослых крещено по всем его Церквам на Сикоку, с Токусима, его резиденцией, в том числе, где он должен бы подавать пример служения проповеди, но где он несколько лет только коптит небо. Фу, мерзость! Стоит ли об этой ничтожности бумагу марать так много!