26 июля/8 августа 1903. Суббота.
Был студент Санкт—Петербургского Университета Владимир Александрович Колянковский, путешествующий во время каникул, и привез письмо от Николая Васильевича Орлова, псаломщика нашей Церкви в Лондоне, с брошюрой его перевода. В письме, между прочим, говорится: «Русские в Лондоне могут, наконец, похвалиться неслыханно гигантским шагом вперед: после целого столетия у нас впервые на наружной уличной двери появилась трехдюймовая дощечка с надписью „Русская Православная Церковь”» и так далее. Говорится еще: «Думается, что можно было бы воскресить и с значительною пользою продолжать издававшийся некогда доктором Овербеком, все еще здравствующим, журнал, при целых четырех кандидатах богословия, певчих, всякий раз знакомящих пустые стены со всеми возможными напевами, но, конечно, не при фаворите „Российского великого инквизитора”». Под последним Николай Васильевич разумеет, должно быть, К. П. Победоносцева, чем являет свой совершенно беспочвенный на сей раз пессимизм, под предпоследним — своего лондонского протоиерея, который, действительно, мог бы заняться изданием журнала при таких обильных умственных средствах там — мысль на сей раз очень основательная.
Катихизатор Моисей Минато на пути из Оотавара в Ооцуцу, ныне гостящий здесь, получил письмо от Максима Обата с острова Сикотана, что там помер Яков Сторожев, старшина между тамошними христианами- курильцами. Очень жаль. Это был наиболее разумный и благочестивый из них.
27 июля/9 августа 1903. Воскресенье.
До Литургии двое возрастных крещены; один из них молодой чиновник, имеющий скоро отправиться в провинцию директором сельскохозяйственной школы.
Был молодой сербский офицер, по карточке: «Златко Гюров Попов», бежавший из Сербии после убийства короля Александра. Говорит, что «он из того же полка, офицеры которого убили короля, но он не участвовал в этом, он стоял с полком на границе Македонии». Хотелось спросить: «В таком случае отчего же вы бежали? Вам не угрожала никакая опасность…» Показывал свой паспорт, свой диплом об окончании с отличием курса Военной Инженерной Академии, две фотографии; на одной он офицером, на другой он же офицером в кругу своих семейных. Жаловался, что приходится здесь с голоду помирать, никакой службы или заработка нельзя найти, просил помощи. Я дал ему 5 ен, которым он, видимо, очень обрадовался, и советовал попросить в Посольстве отправить его в русскую Манчжурию, где он может найти какую–нибудь службу. Кажется, что он именно из виновников смерти своего короля, сробел и бежал, не имея времени даже рассудить хорошенько, куда лучше бежать. Молодой, высокого роста, статный, мог бы назваться красавцем, если бы не эти большие белки глаз, изобличающие, кажется, жестокость в характере.
28 июля/10 августа 1903. Понедельник.
Из сегодняшних писем интересны: учителя Гимназии в Цукитате Павла Хорикоси и катихизатора в Ивагасаки Павла Оокава; оба об одном и том же и взаимно дополняют одно другое. Описывают следующее. У Хорикоси стали спрашивать о Вере. Не будучи в состоянии ясно отвечать на все, он призвал протестантского проповедника помочь ему за неимением налицо православного, но в то же время оповестил об этом одного из ближайших православных проповедников, именно находящегося в Ивагасаки, Павла Оокава, и звал его в Цукитате сказать православную проповедь. Оокава ответил на призыв и прибыл в Цукитате. Здесь стали они держать проповедь совместно — протестантский и православный катихизаторы — в удовлетворение желающим слышать о христианстве. Кроме слушающих язычников на проповеди случился еще и католик. Слово не могло долго держаться на нейтральной почве, и виною сделался протестант. Сначала речь коснулась Папы, и оба — протестантский и православный проповедники — заодно осудили учение о прерогативах Папы. Но вслед за тем протестант не удержался, стал хулить и православие, тогда Оокава стал на защиту православного учения и в свою очередь напал на протестантизм, и так как в нем дефектов не занимать стать, и все сквозят, точно дырявая рубаха, то невзрачную наготу протестантства Павлу Оокава нетрудно было обнаружить; разбил он того проповедника вполне, и вся аудитория была на его стороне, а Павел Хорикоси торжествовал в своем православном одушевлении. Сделавши свое дело, для которого был призван, П. Оокава вернулся в Ивагасаки. Но протестантский проповедник не хотел оставаться в долгу и стал вызывать своего иностранного принципала, Reverend’a Маколея, чтобы он сказал в Цукитате проповедь в защиту своего методизма. П. Хорикоси, узнавши об этом, вновь стал приглашать Павла Оокава в Цукитате. Оокава на этот раз нашел нужным спросить меня, «можно ли ему отправиться?» Так как Цукитате собственно было под ведением катихизатора в Такасимидзу Василия Ивама, я ему разрешил. Это было дней десять тому назад. Таким образом, стали друг против друга два вызванные представителя протестантства и православия. Маколей объявил свою проповедь в занятой им гостинице, П. Оокава — в частном доме. И что же? Так как предварительный религиозный диспут возбудил много внимания и любопытства и вместе склонил сочувствие заинтересованных в пользу Оокава и проповедуемого им православия, то все серьезные слушатели, как то: школьные учителя, врачи, многие из купечества и мещанства — собрались слушать его, а у Маколея оказалась тощая аудитория, состоявшая больше из детей, собравшихся на звуки фисгармонии и пения гимнов.