Для Леонова результат был благоприятен – получение индульгенции многого стоит, а к грязи на репутации ему не привыкать. Правда, он не был приглашён в Париж на торжество открытия нового здания Национальной библиотеки, где руководство решительно вычеркнуло «вора» (использовалось это слово) из списка гостей; из торжественной речи был удалён раздел об установлении Петром Великим книгообмена между Санкт-Петербургом и Парижем. Многократно поминаемый журналистами «директор Леонов» с тех пор стал нарицательным для французских интеллектуалов обозначением советского научного чиновника, безнаказанно присваивающего культурные ценности для вывоза их на «растлённый бездуховностью» Запад. Россию представлял директор Российской Национальной библиотеки В.Н. Зайцев, а об истории с БАН говорили лишь в кулуарах.
Для Савина опыт делового сотрудничества с директором БАН оказался гибельным. Оправдывающийся всегда виноват, даже если говорит правду и ни в чём не виновен. Савину пришлось оправдываться в том, что он не соучастник «торговли украденными директором Библиотеки Академии наук редкими книгами». В течение года Савин давал показания следователям, отвечал на вопросы журналистов, наносил личные визиты лицам, мнением которых дорожил и которые не отвернулись после этой неблаговидной истории. Напомню, что Савин был единственным экспертом по русской книге в весьма замкнутом Национальном синдикате антикварных книг, члены которой – лица с незапятнанной репутацией. Савина знали, Савину поверили и его не исключили. Однако от этих переживаний он потерял жизнь. Реактивного происхождения рак был неумолим: организм сопротивлялся почти три года, но от двухметрового богатыря уже ничего не осталось.
Его собрание не рассеялось: купил американский университет; сам Савин нашёл пристанище на Сен-Женевьев-де-Буа. Всё меньше остаётся людей, помнящих его, как, впрочем, и иных тружеников зарубежной России. В книге «Когда мы в Россию вернёмся…» (СПб.: Росток, 2010), отчасти носящей мемуарный характер, я попытался сказать несколько слов о Савине. Можно было рассказать многое, но там он упоминался в ряду мне знакомых с конца 1960-х (А.П. Кривошеев, М.С. Каплан, А.А. Геринг, Д.А. Соложев, А.П. Струве, Н.Н. Евсеев, Г.В. Чижов, И.М. Лемперт, А.Я. Полонский). О всех продавцах русских книг (кроме, разумеется, Полонского и Лемперта) говорил с уважением. Про Савина рассказал кратко, но объективно, подтвердив его репутацию преемника Струве и Полонского по части знания русских книг. Историю отношений Савина с БАН не затрагивал, чтобы не омрачать его память всем тем, что может повлечь превратное толкование. В конце заметки о Савине (менее страницы) пошутил: «Главный заказчик на русские книги был Гавайский университет. Насколько я знаю, там, на Гавайях, Савину даже памятник поставили…»
Незлобивая шутка имела неожиданные последствия: объявился Леонов. К моему изумлению, несмотря на все выдвинутые против него публичные обвинения и крайне неблаговидную репутацию в России и за рубежом, он до сих пор занимает свою должность. На Западе подобное невозможно: если чиновник марает престиж ведомства, то его увольняют, не стесняясь в средствах. В своё время мне дали книгу «Библиотечный синдром» (СПб.: Облик, 1996. 629 с.), где Леонов изложил свою версию отношений с Савиным. Книга произвела отвратительное впечатление злобной агрессивностью: почти всех автор обвинял в заговоре против него. Показательно, что рецензии сотрудников Пушкинского Дома назывались «Не подавать ему руки» (Невское время, 1996. 5 октября) и «Синдром хамства» (Аргументы и факты, 1996. № 50).
В веке минувшем имя Леонова всплыло однажды – когда в июле 1997 г. в Ницце в основанном моим братом Аленом и мной Франко-русском доме творчества у нас гостил Д.С. Лихачёв. В книге «Когда мы в Россию вернёмся…» я рассказал о шести встречах с ним, состоявшихся с 1992 по 1999 г., – все они остаются для меня праздником. Во время беседы в Ницце всплыла история Савина, и я впервые увидел Лихачёва в гневе. Дмитрий Сергеевич был предельно точен в оценке тех или иных лиц, исключительно деликатен в словоупотреблении и не был склонен к злословию об отсутствующих, но при имени Леонова его буквально затрясло – настолько Лихачёв разволновался. Директора БАН называл «трамвайным хамом», «книжным вором», «злобным, завистливым и невежественным подонком» и т.п. Как мне сообщил Лихачёв, даже то, что сообщалось во французских СМИ, создаёт излишне благостный облик Леонова по сравнению с тем, что он представляет собой на самом деле.
Узнав, что слова «трамвайный хам» мне незнакомы, Дмитрий Сергеевич подчеркнул неизменность маргинальной субкультуры и совершил экскурс в её историю. Лихачёв помнил многие мелочи быта Санкт-Петербурга – Петрограда – Ленинграда даже в самых низменных его проявлениях. В частности, таким был «трамвайный хам», являвшийся атрибутом общественного транспорта конца 1910-х – начала 1980-х. Каждый житель города хорошо представлял подобного типа: подонок с наглой самодовольной рожей: сперва ко всем приставал, затевал ссору, затем всех учил жить, ставя в пример себя и всячески при этом оскорбляя окружающих, не стесняясь в выражениях и чувствуя безнаказанность. Непротивление хаму было обусловлено тем, что хоть всем он и осточертел, но все молчали – никто не хотел связываться, ибо каждый знал, что ему выходить раньше, а с хамом пусть разбираются другие, кто поедет с ним дальше…