По прочтении сего отрывка я перечитал страницу о Савине и никакого неуважения и пренебрежения к его памяти не нашёл. Восторгаться им не могу – в моей книге и в этой реплике он нарисован именно таким, каким был – без гнева и пристрастия. Как у любого человека, у Савина были свои достоинства и свои недостатки – сейчас у него есть Высший Судия, которого едва ли заинтересует мнение о нём моё или Леонова. Покой мой память о Савине не нарушает – как я говорил, вспомнил о нём лишь при рассказе об исчезнувшем книжном русском Париже. Вспомнил достаточно бесстрастно: сводить счёты с покойным, если бы у меня таковые с Савиным были, – не в моем обыкновении. Знакомы мы были более двух десятилетий; несмотря на то, что мы ровесники, ни малейшего следа дружеских отношений не было. Взаимная приязнь была основана на деловых отношениях книготорговца и коллекционера, и о разнице в нашем статусе мы никогда не забывали.
Повторяю: коллекционером Савин не был, и конкурентом , тем более – серьёзным , быть мне никак не мог. Савин был удачливым книготорговцем, и главной его удачей было то, что он жил в эпоху, когда у него уже не стало конкурентов: не считать же таковым какого-нибудь Лемперта! Словом « коллекция » Леонов называет собрание самых разных материалов, связанных с эмиграцией, которые Савин унаследовал от отца и собрал сам. Меня такое заинтересовать не могло: я достаточно строг в отборе. Савин собирал всё, что зачастую выкидывали, это похвально. История школ, типографий и скаутских кружков зарубежной России, как и всё, что им собрано, безусловно, интересно – но я ведь подобное никогда не собирал! (О своём собрании рассказывал многократно, не хочу повторяться.) Меня интересуют исключительно литература и искусство Серебряного века в их высших проявлениях, а не счета из русского магазина или протоколы собраний русских шофёров!
Данные слова – не акт неуважения к памяти конкурента Савина: каждому своё. Повторю, что личных недоразумений между нами не было и не могло быть: Савин был заинтересован во мне как в клиенте, особенно на раннем этапе деятельности. Когда после продолжительного знакомства букинистические наклонности возобладали в нём над добросердечными отношениями, я без какого-либо сожаления и без выяснения отношений с ним расстался. К этому времени Савин уже не испытывал острой нужды в деньгах и потерю клиента пережил спокойно.
Как доктор филологических наук не могу не отметить ряд неточностей в словоупотреблении Леонова. 1) При характеристике толщины книги следует употребить определение объёмистый , а не объёмный, ибо объём имеет любая книга вне зависимости от толщины. 2) Я не являюсь писателем (это профессия: литератор со специализацией в художественной литературе) – я автор книг, мемуарист, историк литературы и искусства. 3) Я не являюсь книжником – понятие объединяет обширный круг лиц, получающих доход от книгоиздания и книготорговли – я собиратель печатной продукции зарубежной России. 4) Моё имя Ренэ, фамилия не склоняется по женскому типу (Леонов, очевидно желая меня уязвить, сделал это трижды). Великодушно прощаю доктору педагогических наук, профессору, заслуженному деятелю культуры РФ Леонову его вопиющее невежество. Как мне рассказал Дмитрий Сергеевич, малограмотность и косноязычие Леонова в сочетании с возвышенным стилем его «монографий» однажды побудили выступить в редком для него жанре газетного фельетона (Лихачёв Д.С. Интеллектуал с одним л // Литературная газета, 1996. – № 40).
Леонова неприятно удивили мои строки о Савине – меня же поразили четвертьвековое пребывание замаранного автора на почётной должности и выход в свет издания, напечатанного со всей возможной роскошью. Книга всего в 199 страниц одета в прекрасный прочный переплёт и суперобложку, напечатана крупным шрифтом с большими полями на добротной белой бумаге, множество цветных фотопортретов Леонова. Тираж не указан; нет и указания, что «издание осуществлено за счёт средств автора». Разбор «научного труда», занявшего у автора пять лет (с. 10), предоставляю библиографам и психиатрам, скажу лишь, что новая книга Леонова произвела впечатление тоскливой безнадёжности более чем пресловутый «Библиотечный синдром».