Я тоже считал, что обществу грозит крах. Но мне было непонятно, откуда берутся числа. Как можно состояние человека, включая его мысли и чувства, представить набором чисел, вектором в линейном пространстве?
Была ранняя весна. Я только-только пришел к убеждению, что идея квазифункциональных соответствий (так назывались тогда детерминации, но слово это пришло позже, три года спустя его подарил мне Константин Соколов) должна помочь мне лучше разобраться во взаимоотношениях математики с гуманитарностью. Было понятно, что участники семинара и думать не хотят о взаимоотношении между словом и числом. Для них проблемы не было. Меня удивило, как естественно они воспринимали идею представлять состояние человека вектором с числовыми компонентами. Вопроса, как описывать взаимодействие через слово, для них не существовало. Они энергично и сосредоточенно обсуждали проблему устойчивости решений системы уравнений, представляющей «движение общества».
Но больше всего поразили меня заключительные слова ведущего. Сдержанно, что должно было подчеркнуть весомость его слов, с уверенностью, не допускающей сомнений, в манере, на какую бывает способен тот, кто знает цену «настоящей науке», этот человек заявил буквально следующее: «Учитывая мощный интеллектуальный потенциал тех физиков, что подключились к работе над уравнениями движения общества, а главное, учитывая полученные уже к настоящему времени результаты, есть все основания надеяться, что в ближайшее время будут найдены фундаментальные константы, описывающие динамику социальных процессов».
Имелись в виду константы, подобные скорости света или постоянной Планка, но относящиеся не к электродинамике или квантовой механике, а к динамическим процессам в обществе.
Я посмотрел ему в глаза. Они были страшно напряжены. Чудовищная нервная энергия распирала его изнутри. Но выдавали ее только глаза. Он говорил спокойно, слегка улыбаясь.
Я был уверен, что это бред. Все бред, от начала и до конца. Что-то было в этих людях, повергавшее меня в ужас. Трагизм был в том, что они честны, порядочны и мужественны. Для тех. кто имеет глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и сердце, чтобы понимать, время было тяжелое. Эти люди видели, слышали, понимали. Более того, они не страшились во всеуслышание называть вещи своими именами. Они сопротивлялись поруганию человеческого достоинства и терпели за это лишения. Защищая истину, они делали это во имя истины, не во имя себя. Спасая других, они жертвовали своим благополучием и не искали благодарности. Я любил этих людей.
Это все было грустно. В ту пору я еще надеялся найти сообщество, близкое мне по духу, среди тех, кто знает, что такое наука. Это оказалось невозможным.
То, что думал я и что в конце концов стало продуктивной жизненной и научной позицией, входило в резкий конфликт с, казалось бы, непроблематичными, естественными представлениями, бытующими в научной среде, — о человеке, о мышлении, о том, как одни люди получают знания о других людях, и чем эти знания отличаются от знаний об окружающем мире, которые несет физика.
Не поддержку, а противодействие или, в лучшем случае, благожелательное безразличие встретил я в научной среде. Сознавая, что сам я человек склада далеко не ангельского, должен признать, что ничего странного или из ряда вон выходящего я ни тогда, ни сейчас в том не нахожу. Могло быть гораздо хуже. Мне повезло, что моими оппонентами были не мерзавцы, а люди порядочные. За это я благодарен судьбе. Кроме того, были исключения. Редкие, но были, это дало мне возможность выжить.
Никаких «мировых констант», описывающих динамику социальных процессов, не было, да и не могло быть найдено. Все это были детские игры взрослых людей. Так мне казалось довольно долго. Но в конце концов я понял, что это не так.
Тот семинар был примером тупика, в который попадает пассионарная энергия, запертая в душах. Это она билась в глазах ведущего, когда тот несусветную глупость пытался представить как близкий триумф научной мысли. Это она заставила докладчика взять научные понятия, имеющие точный смысл в статистической физике, в физической кинетике, в теории твердого тела, и воспользоваться ими как метафорами, как поводом для того, чтобы вызвать окрашенные научным флером ассоциации, связанные с жизнью людей, общества.
Наука, построенная на метафорах, или «метафорическая наука», — это род поэзии, но поэзии обманной.
Поэтическая метафора не скрывает лица. Обращенная к человеку, она доверчиво приглашает его быть хозяином смысла, который она несет. Ей не нужно стыдиться своей метафорической природы.