Горожане высыпали на улицу поглазеть на сверхлюдей. Многие видели немецких солдат впервые, для нетронутой войной Астрахани это было в диковинку. Женщины суровым взглядом окидывали каждое лицо проходящего, словно искали глазами того, кто безжалостно спустил курок, забрав у них отца, мужа, брата или сына. Они смотрели в глаза этим людям, и им ни сколько-нибудь не было страшно. Это наша земля, наша Родина, и никто сюда этих вояк не звал. Мальчишки, словно воробьи, кружились стайками; иногда, внезапно выскочив из подворотни, кидали камнями в немцев и снова растворялись в толпе зевак. Конвой шел молча, будто не замечая этих шалостей. И лишь овчарки, лениво перебирая лапами, высунув языки от нестерпимой жары, иногда подавали голос, и то, как казалось, для пущей важности их собачьего дела. Пленные, шаркая ногами, шли тихо, никто из них не переговаривался между собой. Уставшие и изможденные лица были опущены вниз. Возможно, от усталости, от голода, а скорее – от чувства вины за совершенные свои злодеяния.
Некоторых отправили подальше от города, остальных поселили в лагере военнопленных на «десятке». Пленные немцы возводили новые дома, строили дороги. Так шли месяцы, годы. В сорок шестом году из пленных стали формировать бригады на постройку железнодорожного моста через Волгу. В качестве контрибуции из Германии были привезены составные части моста, вот и потребовались специалисты, которым были знакомы привезенные в Астрахань инженерные устройства…
Евгеньич, допив остатки, вошел в пивную, а через мгновение вышел, держа в руке пару кружек.
– На, угощаю!
– А ты, Евгеньич, видел их в тот день?
– Эх, брат, я в это время брюхом свою борозду пропахивал от Волги до Вены. Когда война началась, я уже год как служил. Жил я тогда в Иркутске, охотником был знатным. Служил на границе. Как война началась, мы японца держали. А потом стало туго, нас и бросили в бой под Москвой. Через месяц меня ранило. Два месяца в госпитале, а потом снова передовая. Потом опять ранение, госпиталь… В свою часть я так и не попал. Победу встретил в Вене. До Иркутска и не доехал. А кто меня там ждал? Отца у меня не было, один брат погиб в сорок втором, второй сгинул в степях Украины. Мать от горя умерла. Нашел я медсестричку, которая меня, раненого, вытащила. С ней и остался в Воронеже. Там работал на заводе. Начинал простым рабочим, а через три года стал начальником смены. Своих в обиду не давал. Однажды пришел главный инженер и стал давить план, требовал работу в ночную смену, сверхурочные. Мои стали жаловаться, я к нему, он меня послал. Меня, солдата, какая-то тыловая крыса! Ну, я сгоряча ключом гаечным его и отоварил по голове. Директор хороший мужик оказался, тоже бывший фронтовик, шум не стал поднимать, с этим инженером потолковал, а потом говорит мне: давай-ка ты, мол, Евгеньич, вали с завода. Съест он тебя. Посидели с женой, подумали да и решили к ее тетке в Астрахань уехать. Вот так я тут и оказался. Это было в срок восьмом, кажется. А теткин муж, Григорий, работал на стройке, он меня к себе и устроил. Строили мы мост через Волгу, тот самый, который сейчас красим. Тогда был тоже предъюбилейный год. В сорок девятом был юбилей товарища Сталина, начальство должно было сдать мост в аккурат к юбилею…
Евгеньич отхлебнул пива, затянулся папиросой и закрыл глаза, то ли от удовольствия, то ли, может, просто погрузился в свое далекое прошлое. Потом, словно очнувшись, продолжил:
– Согнали пленных на «десятку» и стали достраивать мост. Я работал водителем начальника строительного треста и невольно был в курсе всех происходящих событий. Некоторые немцы в память о своем участии в строительстве ставили клейма на конструкциях, выбивали свои имена, знаки своих родов войск. Лагерная охрана боролась с этим, но кто уследит, что там делает человек в десятках метров над водой. Некоторые выбивали молотком и зубилом, но таких вычисляли быстро и потом жестоко наказывали, и только единицы могли выжечь сваркой, как в твоем случае. Потом, годы спустя, кто-то с проходящего под мостом судна в бинокль разглядел какую-то надпись. Была проведена проверка, и нашли сотни подобных! Их зачищали, шпаклевали, закрашивали. Ну, ты сам видел. Рано или поздно, все равно в этом месте «запузырит»…
– Слушай, Евгеньич, а они потом куда все делись?
– Кто, пленные? А бог их знает, многие вернулись на родину, некоторые остались и живут тут по сей день.
– Что, и женились, и семьи завели?
– Ну да. Нашего мужика-то побило, да и из их числа не все сволочи были. Уж кто-кто, а я их видел и на войне, в бою, да и тут сколько пообщался…