Вечерний пожар
Сверкающее солнце ввечеру
с небес спускалось, срок свой отслужив.
Слегка задело боком о скалу –
раздался взрыв.
Пожар был ослепителен, жесток.
Весь мир увидел, как закат багрян –
но после небо пеплом заволок
туч тяжких караван.
После грозы
Ливень степь лупцевал наугад.
Но едва отшумела гроза –
в небе дивные трели звенят.
Это жаворонков голоса.
Одуванчик мгновенье спустя
жадным жёлтым бутоном воскрес:
в каплях – влажных серёжках дождя –
внемлет песне небес.
* * *
Чёрный плащ распластав
по степи, словно тать,
ночь настала стремглав –
мир со звёзд увидать.
Но землёй не смогла
любоваться она –
лишь бездонная мгла
с неба звёздам видна.
Благо месяц-старик
не таил, аксакал,
серебристый свой лик –
землю им показал.
Майская ночь
Давно, совсем мальчишкой, чей покой
был юношеских комплексов лишён,
шёл майской ночью по степи домой –
ещё в шальных девчонок не влюблён.
Их стайка озорная не могла
души бесхитростной смутить ничуть.
В свой домик на окраине села
той майской ночью я держал свой путь.
Там, где-то за рекой, в ночи звенел
протяжный колокольчик табуна.
Той кроткой ночью я считал, пострел:
иная музыка мне не нужна.
Ночь – без предчувствия иных ночей,
когда был светел, счастлив, не влюблён.
Из всех сокровищ юности моей
она – мой самый драгоценный сон.
Святая воля
В лесу поляна, а на ней –
могильный холм. Я вижу: тут
куда привольней и пышней
ромашки жёлтые цветут.
Тянуться к солнцу, как трава,
как жёлтый крохотный цветок, –
святая воля такова
того, кто под землёю лёг.
Единственный напев
Над ширью моей стороны родной,
сколь можно выше к небу взлетев,
жаворонок, как заводной,
тянет единственный свой напев,
захлёбываясь от восторга, – расплав
музыки всё горячее… И вдруг,
песню на полузвуке прервав,
мёртвым упал на зелёный луг.
Певец мой, ты был, несомненно, мил –
но крыльев размах оказался мал.
А ты дирижировать ими решил,
Ты новой мелодии возжелал.
Степь необъятная – вечный мотив,
в котором без счёту нотных значков.
Но ты, постоянство не возлюбив,
камнем разбиться оземь готов.
* * *
Птиц разномастных звонкий гам
на все лады пропеть готов
те песни, что примчали нам
из тёплых, из чужих краёв.
Распался утренний туман,
и солнце катится в зенит.
Гора бурят – седой Саян –
от птичьих голосов звенит.
Лишь хан всех птиц – орёл-старик –
в всеобщем гвалте ни при чём.
Он с высоты Мунку-Сардык*
крылом поводит, как плечом.
Далёкие молнии
Р. Ж.
Я сижу у окна, наслаждаясь покоем ночным.
Вот и окна в деревне погасли – одно за другим.
Воздух душен и влажен предчувствием будущих гроз.
Дымокура далёкого ветер горчинку принёс.
А во мгле, у истоков далёкой Хааги-реки,
опаляя иззубренным скалам седые виски,
как клинки, вспышки яростных молний скрестились вдали,
но – сломались. И, мир озарив, мирно в землю ушли.
Я сижу у окна, я к тебе свою память тяну.
Как антенною, сердцем я чутко ловлю тишину.
В схватках молний далёких я нашу любовь узнаю.
Сожаленье и грусть точат исподволь душу мою.
Я сижу у окна, бодрым воздухом ночи храним.
Вот и окна в деревне погасли – одно за другим.
Вспышки молний на небе схлестнулись опять и опять.
Это – память, любимая! Мне от неё не удрать.
* Мунку-Сардык – высочайшая вершина Саян, высота 3491 м.
Огонь в очаге – наш оберег
Огонь в очаге – наш оберег
Спецпроекты ЛГ / Многоязыкая лира России / Поэзия Бурятии
Даши-Дондоб Очиров
Родился в 1948 году в местности Ботолло Курумканского района Бурят-Монгольской АССР. Окончил физико-математический факультет Московского горного института, аспирантуру философского факультета Ленинградского государственного университета. Работал переводчиком в районной газете «Баргузинская правда», горным мастером подземных разработок рудника Холтосон. В настоящее время – преподаватель в Восточно-Сибирском государственном университете технологий и управления. Автор трёх поэтических сборников. Член Союза писателей России. Живёт в Улан-Удэ.