— Это называется травмой, психозом, не так ли?
Мне показалось, что она ждет от меня ответа.
— Я предпочитаю более простое слово, которое вы произнесли.
— Какое именно?
— Разложение.
— Это одно и то же.
— Однако говорит о различном отношении к происшедшему. Оно означает, что вы твердо стоите на ногах...
— Я больше не хожу к психиатрам.
— Значит, вы единственный житель Берлина, который этого не делает.
— Я ходила, но...
— Бросили?
— Да.
— Теперь вместо этого вы ходите в Нейесштадтхалле? Убедиться самой, какие творились ужасы? Своего рода лечение болезни электрическим шоком.
Мне следовало быть осторожным, чтобы не касаться вопроса, на который я хотел получить ответ до того, как уйду отсюда. Я хотел, чтобы она сама заговорила об этом, без моей помощи.
— Вы очень хорошо понимаете меня, — произнесла она.
— Это не так уж сложно.
Она подошла и остановилась рядом со мной. В черных брюках, с прямыми ногами, узкими бедрами, изогнув напряженное, словно лук, тело, она была похожа на тореадора.
— Зачем вы пришли сюда? — спросила она.
— Кроме этого, у меня был только один выбор.
— Какой?
— Пойти в полицию.
Глаза ее сузились.
— В полицию?
— Я стал свидетелем покушения на убийство. Моим долгом было немедленно сообщить об этом.
— Почему же вы этого не сделали?
— По двум причинам. Вы могли заблуждаться. Несчастный случай, вызванный гололедицей, мог показаться вам попыткой к убийству. К тому же я англичанин, а в Англии мы со всеми неприятностями обращаемся к ближайшему полисмену, ибо знаем, что он для этого существует, и знаем, кто он такой. В вашей стране вы этого не знаете. Я не должен был забывать об этом.
— Вы не верите нашей полиции?
— Но вчера по обвинению в массовых убийствах арестован один из высших полицейских чиновников — начальник службы безопасности канцлера. — Я поднялся с места и взял в руки бокал. Он был пуст.
— Вы не объяснили, почему вы пришли сюда.
— Повторяю, по двум причинам. Я предложил зайти в бар. Вы пригласили к себе,
— Я хотела поговорить с вами.
— Вы хотели поговорить с кем-нибудь, С кем угодно.
— Да. Это было словно шок. И вы подумали, что у меня нет друзей?
— Я и сейчас продолжаю так думать. У тех, у кого есть друзья, не возникает желания разговаривать с первым встречным.
Озадаченная, она наполнила мой бокал. Внезапно все ее высокомерие исчезло. Я прибавил:
— Только глупцы не могут найти друзей.
— Вы сумели сделать так, что с вами легко разговаривать. Должно быть, это похоже на истерию. Вы, верно, приняли меня за психопатку, страдающую манией преследования?
— Ни в коей мере. Кто-то вторично совершил попытку убить вас, а вы даже не упомянули о первом случае.
— Об этом нечего рассказывать.
Но я все еще хотел получить ответ на свой вопрос. Она не уклонялась от этого. Просто ей не приходило в голову, что именно я хочу узнать,
— У них есть для этого причины, — вдруг сказала она.
— У них?
— Да. У нацистской группы.
— У нацистов есть причины уничтожить человека, полувлюбленного в Гитлера?!
— Вы обязательно должны были это так сформулировать?
— И которого преследует мертвое божество?
Плечи ее вяло опустились. От вызывающего вида не осталось и следа. Исповедь до предела истощила ее. Она произнесла ровным, ничего не выражающим голосом:
— Я присоединилась к их группе сразу же после окончания школы. Они называли себя «Феникс». Они стали для меня приемными родителями, ведь моя мать так и не перебралась в ту ночь через мост Видендаммер. Ее убило осколком. Затем я стала взрослеть и два или три года назад вышла из группы. Это произошло не сразу — просто я начала реже ходить в тот дом, а затем и вовсе прекратила посещения. Они разыскали меня и пытались вернуть, потому что я слишком многое знала. Я знала, кто покинул бункер и куда отправился. Я знаю, где сейчас находится Ворман. Вернуться я отказалась, но я поклялась на... поклялась, что никогда ничего и никому не расскажу. Возможно, они решили, что я проболталась, или там появился какой-нибудь новый человек, и они начали вести какую-нибудь новую политику, во всяком случае, месяц назад произошел случай на остановке троллейбуса, и вот сегодня.,.
Я допил бокал и поднялся, собираясь уходить.
— Почему у людей иногда возникает непреодолимая потребность делать то, чего, они знают, делать не следует? — вдруг спросила она.
— В трудную минуту наговорите магнитную ленту, а затем сожгите ее. Или разговаривайте с Юргеном. Но никогда больше не разговаривайте с посторонними. Вы не знаете, куда они пойдут, покинув ваш дом. Если в какую-нибудь антинацистскую организацию, то «Феникс» инсценировать несчастных случаев больше не будет — люди из «Феникса» окажутся здесь в течение часа, и вам не поможет Юрген, потому что он не бронированный и не заговорен от пули.