Чувство паники, затем самоконтроль: злоба. Злоба из-за того, что я поддался панике. Время, следи за временем! Нет, не выходит. Он опустил руки, идиот! Возникла мысль: подумай о том, что означает боль? Очнись, или они обведут тебя вокруг пальца. Тебя, Квиллер! Думай!
Воспоминание — одна инъекция, эффективный период — двадцать минут, снотворное, возможно пентотал; другое воспоминание: меня не будили, не интересовались моим именем. Почему меня не допрашивали? Возвращаюсь из состояния бессознательности, воспоминание о каких-то снах, связанных с Ингой, результат второй инъекции и моя реакция на нее. Чрезвычайно важно выяснить, каким препаратом они пользуются, чтобы сопротивляться его действию. Или хотя бы совершить такую попытку.
— Вы хорошо поспали?
Звук помог, зрению. Теперь сознание очень быстро возвращалось ко мне, словно ракета, возникающая из глубины. Это не пентотал. Все начало звучать громче, становилось значительно яснее: свет перестал мигать, стал ярким, и его лицо, словно вытравленное на металле, на фоне лепки на потолке; глаза его светились. Сердцебиение усилилось, грудь вздымалась и опадала — начало покоя...
Бог мой, я понял, что они сделали!
— Теперь вы чувствуете себя самим собой, Квиллер. Скажите, как ваше самочувствие?
— Хорошее, — ответил я, прежде чем сумел остановить себя.
Значит, это не пентотал. Этот фокус был мне тоже известен: постепенное введение наркоза с амитал-натрием, затем шоковая доза бензодрина или первитина, чтобы разбудить сонного. Голова у меня была так ясна, что я мог дословно вспомнить то, что говорил нам в 1948 году лектор: грубое пробуждение делает насущно необходимым желание говорить — больным овладевает болтливость такой степени, которую до этого в нем нельзя было предполагать.
Тело дрожало, и нервы напряжены так, как если бы мою кожу стянули сетями из проволочек под электрическим током. Яркий свет, словно отраженный в гранях бриллианта, и звук его голоса, звонкого и чистого, словно удары колокола. Я чувствовал, как все мое тело наливается мощью, и в экстазе мне хотелось кричать, кричать от сознания своей силы. Я поднял руку, чтобы одним ударом раскрошить вдребезги люстру, и вдруг осознал, что на моем лице появилось растерянное и глупое выражение, так как я не смог даже пошевелить рукой. Они привязали мои руки и ноги к креслу, зная, каким я стану сильным, таким сильным, что справлюсь и с десятком охранников. И затем наступил спад: я был могуч, но бессилен, не мог двинуться. Я хотел разговаривать, но не должен был. Результат спада: возбуждение. Язык распух и болел от напряжения, вызванного желанием говорить, которое я подавлял в себе. Молчи! Это все, что ты должен делать. Молчи!
— Теперь вы можете рассказать мне все, что пожелаете, Квиллер.
— Мне нечего рассказывать.
— Я слушаю вас...
— Я ничего не скажу, Фабиан. Мне нечего сказать вам.
— Но ведь между нами существует обоюдная симпатия...
— Послушайте, можете держать меня здесь, пока лицо у меня не почернеет, но ничего не выйдет, ничего у вас не выйдет! — Я перешел на английский. Он тоже.
— Мы не хотим долго держать вас здесь потому, что ваша резидентура начнет беспокоиться о вас. Вы так давно не докладывали им о себе...
— Я не докладываю, не обязан ничего докладывать, они... — Молчи, молчи!
— Но вы не должны терять связи с ними...
— Существует почта и...
— Ну? Ну?
— Почтальон всегда звонит дважды. — Пот стекал у меня по лицу, я дышал тяжело, словно пара кузнечных мехов.
— Мы сообщили вашей резидентуре, что некоторое время вы не будете поддерживать с ними связи...
— Не надо никаких марок... никаких марок, Фабиан. Я же говорю, черт возьми, никаких марок! — Безумие, безумие, ты выбалтываешь все одним духом. Говори опять по-немецки и попытайся запутать мыслительный процесс. — Послушайте, мне нечего сказать вам, вы думаете, что можете привязать меня к креслу и накачивать меня наркотиками, рассчитывая, что я выдам таких людей, как Кеннет Линдсэй. Солли, бедный Солли, это моя вина, моя вина, я сказал ему это, но он не слышал, он был уже мертв, — вы думаете, он простит мне, скажите, простит? Простит когда-нибудь? Простит?..
Всего трясет. Запах пота. Снова спад, но иного рода: совершенно ясно представляю себе, совершенно отчетливо — они добиваются, чтобы я назвал им имена и шифры и какое у меня задание, — отчетливо сознаю, что должен держать себя в руках, спасти жизнь многих людей и само существование резидентуры. И все время непреодолимое желание выболтать все и сразу покончить с этим... Как у алкоголика: рука, тянущаяся за бутылкой, и мозг, тщетно пытающийся остановить это движение.